paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Шабуров

Из стенограммы. Для книги под рабочим названием "Pet Shop Boys: А. Шабуров и В. Мизин".
Не правленный файл.




А в морг ты как попал?

Как все физики, мой папа был фотолюбителем и дома
у нас была фотолаборатория. Ещё у меня была сестра, искусствовед по
образованию, работавшая в краеведческом музее. Каждое лето они ездили в
этнографические экспедиции и однажды позвали меня с собой фотографировать. Так,
каждое лето, начиная с 14 лет, я ездил по деревням. А потом и вовсе перешёл в
музей на постоянную работу. Параллельно я учился в художественном училище. А
вечером мы рисовали в изостудии и всё время носили с собой блокнотики, в
которых каждую минуту рисовали. У меня был друг Валера Каневин, большой
прохиндей. Он был инженером-конструктором, когда начался бум на современное
искусство, он стал неформальным художником и в этом качестве переехал в
Ленинград, уже там продолжая работать неформальным художником. Но и там ему
показалось тесно и он решил уехать в Израиль. Правда, по репатриантским
законам, он и его жена не могли получить израильского гражданства, ему пришлось
вывозить тёщу, предварительно разведя её с мужем. Надо сказать, что с этим
мужем тёща прожила в любви и согласии 56 лет... Он свои вещи отправил сразу в
Вашингтон, так как не хотел долго в Израиле задерживаться.



 



Ближе к делу.


А тогда мы вместе ходили в изостудию ДХШ и
подружились, и как Микельанджело на пару с Леонардо да Винчи хотели дойти во
всём до самой сути. Про гениев ренессанса нам было известно, что они изучали
пластическую анатомию в моргах. Всё же хочется понять и попробовать
собственными руками, изучать по атласам и схемам скучно. Непредставимо: что там
у человека под кожей. Вот мы и решили попроситься в морг и там порисовать
трупы. Пришли в морг первой городской больницы скорой помощи. Там зав
танатологическим отделением работал Марк Рыжков, известная в Свердловске
фигура: он был не только врач, но и друг всех тамошних художников, типа
Воловича и Брусиловского. Помимо этого, Рыжков переводил стихи армянских поэтов
типа Сильвии Капутикян. Мы пришли к нему и он удивился. Наше желание рисовать
трупы показалось ему странным. «Вообще-то, вот что нужно рисовать», сказал он,
показав на развешанные по стенкам его кабинета многочисленные ню. Голые женщины
в яблоках. (чихает). Он сам был
большой любитель прекрасного. В морге он даже оборудовал студию, где лепил
голых девушек с натуры и барельефные портреты своих коллег. Он ведь ещё
скульптором был!



Потом подумал, говорит: «Ну, раз надо, значит,
надо. Только у меня морг не такой хороший. Он вам не подходит. Он старый и у
нас винтиляции нет. Давайте, я лучше позвоню Клеину Леонарду Израилевичу в морг
сороковой больницы, вы лучше к нему идите...» Когда мы приехали к Клеину, нас
встретил санитар, несколько дней мы ходили и рисовали трупы.



Когда они узнали, что я ещё и фотограф, то меня
позвали в судебно-медицинскую экспертизу на работу. Там не было фотографа. И я
попал года на четыре. В силу того, что начинаешь работать в маленьком
коллективе и уже не можешь уволиться, потому что замены тебе нет и целое
отделение без тебя функционировать не может. Для того, чтобы, в конечном счёте,
уволиться мне пришлось придумать историю о том, что московская подруга матери
уехала работать в ООН и оставила мне квартиру, из-за чего я и решил поступать
там в вуз, не пропадать же добру.



Пошел я туда работать... Я на многих замечаю (в
том числе и на Славе Мизине), что все через какое-то время начинают пытаться
выйти из рамок собственного привычного круга. Из круга привычных представлений,
чтобы познать другую жизнь. У первобытных племён подобные практики называются
обрадом инициации. В советском союзе это называлось службой в рядах вооруженных
сил. Так как, в силу своей предприимчивости, я от службы в армии отвертелся, то
мне этого, видимо, не хватало. Я считаю, что эти четыре года и были для меня
чем-то вроде альтернативной воинской службы.



Тем более, что я был не готов к этой реальной
жизни. Вокруг шла перестройка, всё бурлило и мне просто нужно было время, чтобы
отсидеться и понять, что вокруг происходит и как мне жить и чем заниматься.



 



Как проходила твоя альтернативная служба?


В дни дежурств я ездил на убийства, а так я
фотографировал на вскрытиях у нас в танталогическом отделении. В больнице это
называется поталогоанатомическое отделение. Я работал не собственно в морге, а
в одном из отделов судмедэкспертизы. В физико-техническом, ныне переименованном
в медико-криминалистический отдел.



 



А на психику это никак не повлияло?


Конечно, повлияло. В положительном смысле. Ведь ты
же пошёл туда работать из любопытства, чтобы понять,что такое смерть и кто там
работает. Моральные уроды? Извращенцы? Когда я попал туда, то всех спрашивал,
как вы там работаете. И мне отвечали, что покойник тебя за локоть не укусит,
всё плохое в этой жизни ты можешь испытывать только от живых людей, если быть
точнее, (многозначительно смотрит в
сторону спальни)
близких и родных людей. Они могут обидеть, унизить,
предать, оскорбить. А от покойника ничего плохого ждать не приходится.



Хотя есть определенного рода странность... В морге
40ой больницы вскрывают только тех, кто умер в самой больнице, это один-два
вскрытия в день, которые санитары делали с выражением неыразимого трагизма на
лице и в перчатках. Ну, да, смерть – это же не бессмысленная часть нашей жизни,
она несёт многие многие многие культурные (кривляется)
коннотации. А в морге судмедэкспертизы каждый день было более 30 вскрытий, вся
насильственная смерть, которая случалась в городе, стекалась к нам. Там вкрытия
делались без перчаток, конвеерным способом. То есть, относятся к этому делу немного иначе.



 



А что запомнилось больше всего?

Как-то прихожу на вскрытие, а мне эксперт Миша
Ахихвин историю лежащего на столе жмура (как их там называют).



Два пенсионера пьянствовали на квартире. Один
отрубился и начал портить воздух. Второму это не понравилось, он взял ножку от
телевизора (длиной, согласно протоколу, 37 см) и, вращая против часовой,
засунул ему в трусы. В задний проход. Тот, в ответ, стал портить воздух ещё
сильнее. Тогда тот протолкнул ему ножку до конца. Пострадавший воздух портить
перестал, пенсионер успокоился и лёг спать.



Мужик, которому в задницу засунули телевизионную
ножку, проснувшись утром, пошёл на работу. У него, конечно, всё очень болело (сочувственно показывает как сильно всё
болело)
, но поскольку он пил всю жизнь, то привык, что на утро ему плохо и
всё болит. А тут уж как-то по особенному болело, поэтому придя на работу, он
сказал, что работать не может, отпросился в медпункт. В медпункте ему тоже не
оказали медицинскую помощь, потому что врач унюхал термоядерный выхлоп, дал
аспирина и посоветовал опохмелиться. Абтинентный синдром. Тогда дед пошёл
домой, лег спать и к утру умер от перитонита, так сильно у него был кишечник
порван. Так что возможности человеческого организма поистине безграничны.



 



И как ты после всего этого остался в разуме?


Поработав в морге, говоря выспренным языком, я
чётко стал осознавать, что могу помереть в любую минуту. В любой момент.
Случайно и бессмысленно. Если я иду по улице и спотыкаюсь, слегка
подскользнулся и не упал, то про себя автоматически отмечаю, что вот тут, тут и
тут я бы мог задеть виском о железяку, провалиться в колодец и сломать шею...
Но живу я от этого не более интенсивно, чем все остальные, в кутяжи и
приключения не впадаю, так же ленюсь и делаю в миллион раз меньше, чем мог бы.



Но хотя бы отчёт себе в этом отдаю.



Недавно понял, что могу помереть, этого не боюсь,
но то, чем я занимаюсь при жизни доставляет мне очень большое удовольствие и
если я буду помирать, то очень уж буду жалеть, что больше уже не побалуешься.



 



На этом твоя фотографическая, как я понимаю,
карьера не закончилась?От трупов прямой путь – к чёрному квадрату?


Когда я ездил в этнографические экспедиции, то
очень много перефотографировал чужие фотоархивы, выстраивая из них огромные
серии. У меня была репродукционная установка, ведь твои занятия каждый раз
очень зависят от того, какие технологии у тебя по рукой. Вот я и
перефотографировал разные репродукции и выстраивал из них фотофильмы в
несколько сотен кадров. Каждый день, на служебной технике, я печатал огромное
количество кадров. Потом понял, что делал всё это зря, так как печатал их не в
полный кадр, кадрировал их, подобно Родченко, но этого всего не должно быть.
Потому что фотограф, в момент своего профессионального становления запоминает
какие-то два-три стереотипа, подсмотренные им в журнале «Чехословацкое фото»,
как было распространено во времена моей молодости, а потом ходит по улицам,
выискивая что-то похожее на то, что он увидел в журнале. Между тем, окружающая
жизнь намного интереснее. Поэтому информация, попавшая в кадр будет много
интереснее, если ты вообще не будешь заглядывать в объектив. Помнишь, тогда ещё
существовали представления о том, что идеальная фотография должна быть резкой,
мелкозернистой и глянцевой. И когда ты научишься это делать, то понимаешь, что
все эти признаки второстепенные.



 



А что же главное?


Главное – даже не то, попал в кадр президент
Ельцын или не попал. Мои искания закончилось это тем, что я дошёл до понимания
того, в чём состоит природа фотографии. Главное – что каждый раз нажимая на
кнопочку, ты фиксируешь момент времени, который никогда уже более не
повторится. Поэтому неважно куда ты направил свой фотоаппарат и навёл ли ты
резкость и даже, как я понял потом, снял ли ты с него крышку.



Так я и начал фотографировать, не снимая крышку с
объектива. Отстреливал целыми плёнками, потому что не мог ограничивать серии
одним или двумя кадрами. Никакая художественная самодеятельность и
самовыражение за счёт фотоаппарата не уместны: фотографирует фотоаппарат и
нужно позволить ему это делать так, как он это хочет делать. И так, как он
считает нужным.



Когда я печатал фотографии, то оставлял большие
поля. Именно они и навели меня на мысль, что мои работы – аналог «Чёрного
квадрата» Малевича: чёрные кадры. Так я и понял, что мне удалось положить конец
традиции авторского взгляда и произвольного кадрирования, главным знаменем
которого Родченко и являлся.



Да, это голая концепция, и если её начнёт
осуществлять кто-то другой, скорее всего, работать она не будет. Я вкладывал в
свои работы мастерство, которое приходит только с опытом: проявляя и печатая,
я, например, недопромывал плёнку, чтобы на ней оставались подтёки или пыль.
Получалась весьма материальная фактура. Выдающийся результат не только по идее,
но и по исполнению. По своим пластическим качествам.



После этого фотографировать я уже не мог, дошёл до
предела, отныне я использовал фотографию только как техническое средство: давал
кому-нибудь в руки мыльницу...



 




Locations of visitors to this page
Tags: искусство, люди, я
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments