paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Писатели без микрофона


Я всего лишь один из них. Иногда так остро это чувствуешь и тогда чувство собственной правоты отступает, а это неправильно. Я это чувство заблуждения о собственном месте сформулировал, когда работал с одной писательницей-редактором.
Она редактировала мой роман. Чтобы лучше чувствовать себя в общении с ней я прочитал её книгу. Она оказалась чудовищна. Хотя для своего времени, наверное, дико передовая - ровно на ту капельку свободы и правдивости, которое ей позволило её время. Но она-то наверняка считала, что продвинулась намного больше вперёд, чем её замшелые предшественники.
А предшественники в свою очередь, тоже ведь думали об огромном шаге вперёд - если сравнивать все те скованности и разрешизмы, которые были в 60-е и 70-е годы, позволявшие им чувствовать себя классиками.

Мы шли с Наташей Смирновой вверх по Большой Никитской и рассуждали об этом. Мол, нам то сейчас кажется, что вот мы какие молодцы - созидаем современную литературу, которая качественно во всех смыслах отличается от того, что делали "отцы", а потом придут новые молодые и создадут что-то ещё и тогда уже мы посыпимся, как для нас сыпятся прошлогодние подборки толстых журналов.
Но всё равно - себе же не изменишь и глубо задрав штаны бежать за комсомолом. Остаётся только делать своё дело так, чтобы в нём было как можно меньше вранья и взгляда на себя со стороны, это странного, завораживающего желания понравиться.

Вот вчера была презентация книжки Сорокина. Захаров собрал всех в модном клубе, налител новый культурный истеблишмент в виде Дыховичного, Зельдовича и всенепременнейшего Вик. Ерофеева, все лучились успехом и преуспеванием, хотя реальный и заслуженный успех был у Сорокина, который скромно подписывал книжки, а потом умудрился обойти все столы и со всеми чокнуться и выпить.
И все смотрели на него как на реальную медиальную звезду, как на сгусток медиальной энергии, как-то совершенно забывая о том, сколько книг Сорокин написал, как долго и как долго (и как бескомпромиссно) он работал, чтобы заслужить состояние с ярмарки. Как он жил веками в советском подполье без какой бы то ни было надежды на выход.
Я застал его как раз на излёте этого времени, когда его печатали ещё дисседентские и андерграундные журналы, как скромно и тихо он жил (нисколечко об этом не кручинясь), ну, да, в России нужно жить долго, чтобы в кровавые времена террактов утвердить величие литры за счёт преходящести жизни.


Перед этим мы шли с Клехом с радио "Свобода" и мудрый Клех учил меня жизни. А потом - учил, что лучшая солянка происходит из головы рыбы (забыл какой), только перед началом готовки нужно отрезать ей жабры, иначе бульон будет горчить. А потом варить эту голову часа два... С соленым огурцом и маслинами... И что рыбного супа нет без сельдерея, рыба очень уж сельдерей любит.
А потом мы сели пить пиво у Юрия Долгорукого, солнечный, что ли, день, почти летний, почти летний южный и говорили про какие-то важные вещи, что-то там о родителях, а потом Клех вдруг сказал, что хочет написать эссе о латентном гомосуксуализме Кафке как главном движителе его творчества. Мол, есть открытые пидары, типа Пруста и Уальда, но это не интересно, а есть такие, которые лучше в смерть пойдут, чем начнут практиковать содомитство. Таков Кафка и Ван Гог. Видимо, намекая на "Едоков картофеля", на что Клеху было отвечено, что истинный герой "Едаков" не Ван Гог, но Хаим Сутин. Просто я понял, что Сутина никто не знает и придумал более попсовый заменитель. На что Клех стал ехидно хихикать - вот, Дима, ты и сам всё понимаешь...
Это у нас с ним старый такой спор о том, что роман - ужасный жанр, который невозможно читать в силу его продажности и, оттого, ненастоящести, ненатуральности. В романах нет вещества прозы, которым питается Клех, хотя когда я вспомнил Сашу Соколова, Клех презрительно сморщился - ну, его любить могут только дураки, только необразованные и не очень культурные люди, в порыве самообмана и всё такое. Как-то так.

А Сорокин рассказывал, что уже много лет не ест мяса. Как-то так вышло, отвык, потом не захотел, теперь противно. Именно отказ от мяса позволил ему избегать обычных сезонных простуд, ну лёгкость в теле приятная образовалась. Подобные превращения всегда происходят с кем-то - потому что мы часто судим о людях со стороны. Поражаемся отчаянному здоровью алкашей и бомжей, спящих на голой земле. Но не видим, как они потом болеют и чахнут.
Так же и с писателями - вспышки признания не всегда совпадают с собственной самооценкой. Я помню, как меня поразил один издательский человек, который мне сказал, что мол про мой текст сейчас судить рано - у него, конечно, будет своя судьба, но не сейчас. Ведь типа тексты живут вечно, чего ж огорчаться плохому приёму у критики.
Тем более, у критики. И тут меня как осенило - а я же и в самом деле отношусь к своим романам как к газетам, как к чему-то сугубо временному. Когда каждый новый роман будто бы отменяет предыдущий. Для того и нужно писать, чтобы отменять то, что было. Книги это и есть газеты писателя. Газеты про его жизнь. Не дневники, но именно газеты. Вечером в куплете. Не для посмертной славы и даже не для дачи на канарах (не будет ни того, ни другого), но чтобы газета выходила. А что там через десять и, тем более, сто лет... ведь через десять я что-то новое напишу. А через сто меня и вовсе не будет.

Просто я смотрю на писателей. На лучших. На худших. Всех ожидает одна ночь. Только Вик. Ерофеев, как вечный жид будет перемещаться с презентации на презентацию,в перерывах между гнать свою муть и ездить в Париж.

А я один из них, да. С остро ощущаемым балансом собственной правоты и раздражением собственным бессилием.


Locations of visitors to this page
Tags: Люся, литра, люди, писатели
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 43 comments