paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

МКАД. "Мертвые души"


Ускользание – вот чувство, что постепенно крепнет, по мере продвижения в классический текст.
Я читаю «Мёртвые души» уже несколько дней, подошёл к концу первого тома.
Гоголь мне никогда особенно не нравился, казался скучным, даже его избыточное углубление в ненужные детали, придающие тексту комический эффект, начиная читать, начинаешь зевать, хотеть спать, испытывать скуку, которая, видимо, была присуща самому писателю.
Точнее, не скуку, а анемию, будто бы ты отлежал руку или щёку, хотя, при всём при этом, «Мёртвые души» оставляют странные, насыщенные физиологические ощущения.
Потому что сам текст физиологичен, он плотен, он пастозен, он хочет есть и хрюкать; многие современные романы оставляют ощущение букв, написанных поверх кипячённой воды кипячённой водой, а тут какая-то реальная телесность формы, слепленной с тела, ставшей телом.
Потому Гоголь и зачах, что передал свою витальность (всегда недостаточную) своим писаниям, писанина высосала его, иссушила, заставила голодать.


И вот этот текст ускользает, то есть, смысл, который ты в нём ищешь, отодвигается словно линия горизонта, словно облако пара, который выдыхается и не совпадает с локомотивом читателького внимания.
Всплывают школьные впечатления (утренний класс, толщина хрестоматии, запахи соучеников, масляная краска, в которую покрашены стены, непромытая доска на которой что-то написано и стёрто, написано и стёрто); возникают фразы («на всю насосную завёртку») или части («Повести о капитане Копейкине», которая в школе казалась гигантской, а теперь вышла всего в несколько страниц), какие-то мотивы (мертвенность, например) и ты всё время ждёшь, что текст откроется как дверь или что он высечет некую искру нового знания, того, что ты ещё не знаешь, но ты идёшь по тексту, и он не открывает тебе ничего нового, кроме того, что уже в тебе было, что ты знал, но забыл, но, оказывается, оно жило где-то внутри тебя).
Текст оказывается плотным и полым одновременно.

Скорее всего, это общая участь классических текстов, высосанных культурой – вокруг них уже столько всего накручено, что кажется – мы знаем про них всё и ещё чуть-чуть.
Все эти аллюзии, реминисценции, ассоциации, ремейки и переделки, кино, вино и домино, в культурной памяти текст оказывается больше самого себя, он растёкся квашней, вечным хлебом из романа Беляева (Анечка Анчоус тоже вспомнила недавно этот образ в РЖ, а есть есть сказка братьев Гримм про «горшочек вари»), а когда ты сталкиваешься с реальным процессом перечтения этого текста, то он скукоживается шагреневой кожей, высыхает и, на глазах, теряет привлекательность.

Интересно, что это, чаще всего, относится к нашим родным, русским текстам, но не переводным.
Впрочем, и к переводным тоже, если они принадлежат к жёстким структурам, типа жанров или направлений – как романтизм, или классицизм, которые высосаны культурой как некие единые, неразделимые тексты.
Единственное, что не ускользает, а насыщает – тексты эпохи модернизма, сплошь и рядом нарушающие все возможные конвенции.
Нарушение конвенции – вот что актуализирует процесс чтения, вот что делает чтение процессом реальной передачи писательского опыта в другие руки.



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments