paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

НЮ


НЮ – Наум Юрьевич Орлов, художественный руководитель челябинского академического театра драмы с 1974 года, мой прямой и непосредственный начальник с 1997 по 2002 год, умер вчера-позавчера (полгода до 85 юбилея), в городе объявлен траур (по уму надо бы объявить: в городе больше не было и нет людей такого (важного для Челябы) масштаба).

Я чувствовал, что он вскорости должен умереть, у меня есть такое чувство-игра, неожиданно возникающее в связи с теми или иными персонажами (нечто подобное у меня было с Самойловым, Окуджавой, Лихачёвым, на очереди – Михалков-старший и Солж, не обязательно в том порядке, необязательно совсем скоро, но есть, чувствую приближения), оттого-то, в том числе, и ушёл из театра, чтобы не наблюдать развал-распад-разлом, не участвовать в агонии режима, предчувствовал и много раз представлял, как придётся писать некролог (если бы я всё ещё работал в театре) или статью с правдивым отношением к НЮ, если я уже на свободе, а вот, поди ж ты, я в Форосе, Айвар – в Хорватии, НЮ (до последнего дня жил так, как будто бы живёт вечно, в тянучке-текучке, без каких бы то ни было приготовлений – у него же сезон через пару недель открывается!), а НЮ остался сиротой, без нашего просвящённого внимания, и это (в этом) – одно из онтологических свойств смерти, застигать тогда, когда её не ждут. Ну, думал ли я, что НЮ помрёт летом в межсезонье?! Не по человечески как-то, право!

Как я рубился, просил, умолял, требовал, чтобы НЮ не ставил пьесу Горького «Последние», а если и ставил, то под каким-нибудь другим названием. Не послушал старик, заупрямился. А так оно и вышло – последним его спектаклем в нашем театре стали «Последние» (постановка в ТЮЗе не считается, я же говорю только про НАШ театр). Когда я уже ушёл, НЮ начал готовиться к «Забыть Герострата», смерть помешала сделать ложный и убийственный в своей обнажённости знак, всё-таки Горьким как-то лучшее путь оканчивать. Пока я работал, я отговаривал НЮ от постановок пьес «современных авторов», костьми ложился, говорил, что именно в таких спектаклях мы обнаруживаем всю пустоту нашей фабрики искусства, если классика – можно прикрыться классикой, мол, последний бастион классического наследия, бла-бла-бла, а если Горин, например, тут уже прикрыться нечем. Пока я завлитствовал, вроде, слушали. Ушёл и забеспредельничали, репертуар скурвился, пожух, до уровня Шадринского Областного (работает четыре дня в неделю).

Я на НЮ сильно обижался, из-за того, что не вписался в коллектив, а он мне не помог, пока не написал про них про всех роман. Сказал тогда ему – мол, выведу в карикатурном плане, махнул рукой – пиши, что хочешь, потому что понимал, знал – главное не подарок, главное – внимание, упоминают, спорят, значит, помнят, значит, нужен. Я для того ему и сгодился, чтобы обеспечить некоторое посмертное существование – начну разоблачать – хорошо, начну воспевать – ещё лучше, ему-то всё равно и всё едино... И теперь, и тогда тоже, потому что НЮ уже давно к своему посмертному существованию готовиться начал – лет 15 назад, создавать легенду под названием «Небывалый расцвет челябинского академического...» Из этой легенды устраняются все возможные конкуренты, приближаются бездари, после себя оставляется вызженная земля (жена-вдова, директор ТЮЗа способствует созданию в городе единой театральной экологии), чтобы помнили, мол, у нас была великая эпоха...

Не всё у него получилось, но легенду сбацали. Сам руку приложил. Просто дряхление началось быстрее небытия, самое страшное, что не только он сам воспринимал своё собственное дряхление за разрушение театра (постоянные разговоры о том, что так плохо как теперь, никогда не было), но и все вокруг смирились с тем, что он – единственная возможность остаться на плаву, остаться театром с большой буквы, челябинским академическим, а не ещё одним провинциальным театром с чехардой из режиссёров, текучкой кадров и неинтересным репертуаром, который уже не оправдаешь никакой приверженностью никакой традиции. Возникла ситуация как бы двойного небытия – и с НЮ плохо, и без него полный абзац, я до сих пор не знаю и не пойму, как они разруливаться и существовать без НЮ будут. Потому что до самого последнего времени эта тема – что будет, когда ЕГО не будет – была в театре главным табу, даже Филимонов (второй режиссёр) её избегал, сказал только однажды, что театру нужно будет пережить рану. Фиг ему дадут теперь порулить-то, кстати и между прочим.

НЮ действительно из «последних», последний, таковых более нет, русский психологический театр умер вместе с ним, ну, кто ещё? Фоменко и пара десятков неучей по областям России, а у НЮ был талант (любил эту поговорку про небльшой стакан), пожиже Товстоноговского, но настоящий, театральный, когда главреж превращается в человека-фабрику, вырабатывающего из себя целый театр. Правда, к концу жизни такие фабрики безбожно сдают, отстают (ага, Горина будем ставить: я пять лет про Сорокина колом чесал), но чудесное театральное перерождение в театрального (это у них вполне конкретный термин такой, означающий человека особой социально-биологической породы), всё-таки, вся жизнь, при всех режимах, прошла в театре не даёт провалиться окончательно, держит на плаву – за счёт власти и постоянного подсоса энергии у молодых.

НЮ был грандиозным стариком, одним из самых умных, динамичных и постоянно свежих, адекватных, вменяемых (про политику любил поговорить и всё правильно раскладывал), не голова, но компьютер, всё просчитывал, всё про всех знал, понимал, предсказывал. Зоходишь в кабинет, как в рентген, просвечивает, понимает... обо мне мнение держал при себе, а когда с Таней очередной раз «расстались» нарисовал такой её психологический портрет (виделись всего пару раз на светских раутах), что я тогда очень даже удивился. Айвара называл «чистым и неиспорченным». Очень вежливый был, хотя циничный до невозможности, публику-дуру презирал (несколько раз признавался), актёров своих тоже, хотя и любил одновременно, понимая, что без них ему никуда. Много сделал хорошего, но не потому, что добрый (на самом деле, равнодушный), а потому что так надо, потому что легенда должна быть (здоровался со всеми техничками и сантехниками, расспрахивал про здоровье, заложив руки за спину, по-ленински, уделял внимание, чтобы потом из уст в устра о том, какой же этой был человек, истинный интиллегент). Или до последнего (у папика моего лечился) внимание уделял – женщинам как женщинам, а мужчинам как мужчинам, театральные бесполы осознанно и принципиально, кокетничал со всеми, всегда, особенно по поводу своего возраста. Мучительно и горько это выглядело.
А про плохое не знаю. Почти не знаю. Не хочу знать. Хотя оно и было, и есть. Без плохого нет театра, театр на ¾ - он из говна состоит.



Хотел всего Чехова поставить, думал про «Иванова», про «Платонова», слишком долго думал, не успел. Всю жизнь ставил Горького (они с Чеховым как акварель и гуашь), словно право зарабатывал или руку набивал. Мол, Горький попроще, пожиже, каждый выбирает по себе. «Фальшивая монета», «Старик», «Варвары», те же «Последние»... Перед смертью поставил на малой сцене «Вишнёвый сад» и «Дядю Ваню», изысканно простые, правильные и правильно скучные спектакли с невыразительной музыкой Эшпая (кого я ему только не пытался впендюрить от Пьяцоллы до Гласса, вежливо слушал и просил отложить до следующего раза – потому что никогда никому не отказывал, просто «забывал»: столько дел, людей, мнений).

Многому меня научил и учил специально – как врать, дипломатничать, на себе же самом требовал тренироваться, я и тренировался, мужественный, конечно, насквозь гнилой-больной, каждый день общался со всем театром, принимал решения, видно, что сил уже нет, но люди всё идут и идут в кабинет, и с каждым человеком приходит, приносится частица его жизни, слушает или не слышит, неважно, важно соучастие в процессе. С каждым особые отношения, все на это всегда претендуют (театр ж!), фишка в том, что у него со всеми – особые, со всеми тремя сотнями душ, так что – ничего личного, ничего лишнего. Меня долго не понимал, пытался перетянуть на свою сторону, сделать театральным, потом понял, что не поддаюсь, махнул рукой, терпел какое-то время, пока сам не ушёл – отец мне всё говорил, мол, пока Нюма жив, подожди уходить, не обидит, значит точно вышел мне челябинский срок – вот и Нюма помер.

Могу себе представить степерь истерики, которая сейчас в театре. Срочно отзывают завлита. Составление писем и траурных телеграмм (для нашего главного заслуженного Милосердова я три или четыре писал, в том числе и то, которое должен был Швыдкой «подписать», если, на случай, директор его выцепит) Актрисы шьют траурные платья и готовят соответствующий грим. Весь последующий сезон пройдёт под знаком траура, будто бы это достаточное основание заманить зрителя. А зритель в Челябе отзывчивый – и у него действительно появится лишний повод сходить и посмотреть на мёртвый театр мёртвого человека. Так что, в конечном счёте, все останутся довольны – ситуацией и собой (но не спектаклями), а дальше – новый день и новая пища. Какая-нибудь заслуженная (народная) и пафосная блядь предложит переименовать театр, улицу, площадь. На «Центральном Гастрономе» повесят мемориальную доску. Главная театральная журналистка Ирина Израилевна Моргулес разрозиться в газете ажурными аплодисментами (по жизни терпеть друг друга не могли). Все будут клясться именем и фамилией, а спектакли потихонечку развалятся и сойдут – вот и на «Последних» ходили уже неважно, а «Чума на оба ваши дома» уже давно своё отгребла. Будут, в качестве раритетов, хранить спектакли на «Малой сцене» как последний оплот и достояние, которые будут играться с надрывом, со слезой, что вкорне нарушает замысел покойного режиссёра. Ну, да, на первых порах, должно быть, соберут коллегию или худсовет, который всё равно решать ничего не будет. Сплю и вижу.

НЮ у меня уже был в «Семействе паслёновых», эпизодически (симфонический оркестр в третьей части – это наш театр, кто врубится, получит отдельное удовольствие) как Ишмаэль; он возникает у меня в «Ангелах на первом месте» под личиной Лёвушки, оказывается, просто красной нитью проходит... никогда не задумывался о его влиянии, а оно есть. Тем более, что я про него отдельный роман придумал, напишу когда-нибудь – НЮ в образе и подобии Бергмана, бегущий от смерти в работу старик, каждый день поднимающийся из пепла для и во имя работы, которая есть страх смерти и ничего более. Как каждый сильно пожилой человек, НЮ много кого пережил – из знакомых, из коллег, учеников и просто светил, всё своё поколение ведь переплюнул! Каждый раз идёшь сообщать о смерти того или иного человека (Ефремова, Львова-Анохина, Крымовой, кого-то ещё) и чувствуешь неловкость, словно ты ему на что-то намекаешь. Заходишь,а он такой бодренький, энергичный, пару дежурных фраз отпустит и снова – в шуршание бумаг, в чтение пиес, в разговоры с актрисами... Таким я его и опишу, только будет у меня Бергманом, если что.



Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, некрологи, прошлое, театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments