paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Томатный сок


Написать биографию Морелли. По крупицам и обмолвкам.
В романах Кортасара всегда имеются центральные, корневые фигуры, вынесенные на периферию повествования, комментаторы, из соотношения всех и всего с которыми строится общая конфигурация (Кортасар называл их иначе, фигурами или констелляциями) текста, это спинной мозг внутреннего сюжета, протагонисты per se.

Таков Персио в «Счастливчиках» (aka «Выигрыши»), но в первом романе протагонист дан слишком прямолинейно, лобово – как и положено «первому» роману (условно первому, потому что был ещё «Экзамен», был ещё сожженый роман, первому, но отнюдь не дебютному), таков Морелли в «Игре», замороченный интеллектуал, в прямой оппозиции с которым находится тайный центр «Модели для сборки» – Сухой Листик, выражающийся на протяжении всего текста одной и той же фразой.

В романах Кортасара всегда встречаются фразы, абзацы, куски, которые западают в память, требуют отклика и потом, продвинувшись по тексту или прочитав текст до конца, ты их уже не можешь отыскать.
Переворачиваешь всю книгу, пробегаешь текст по касательной, чтобы отыскать, но редко находишь.
А если находишь – то понимаешь: то, что ты помнил, отличается от того, что ты читал, это уже не цитата, но твоя собтвенная мысль.


Морелли – идеальный писатель, писатель по определению, списанный (в том числе) с Чорана (моя догадка, подтверждённая Борисом Дубиным), одинокое существо, питающееся соками большого города, в большом городе затерянное.
Пример одиночества в толпе, пример жизни, сосредоточенной на внутреннем.
Перед листом бумаги.
Бумага для фотографирования фантомных болей. Болдырев. Быть непонятым и не стараться быть понятым – социальная суета лишает нас индивидуальности, индивидуальность подступает к горлу, стоит отойти в сторону. Комментируя на полях Кьеркегора, возвращаясь (из ада) с одинокой прогулки по бульварам в ад прохладной комнаты.

В разговоре с Кузьминским я снова вспомнил волнующую меня тему – на кого из наших мог повлиять Кортасар?
Ну, не на Савицкого же, не на Битова (слишком поздно).
Левкин от влияния Кортасара поспешил откреститься.
Вот Борхес прошёлся по современному русскому рассказу точно напалмом, его влияние вычисляется на раз, как соль в бульоне, как бульонный кубик.
Борис вспомнил про Бычкова, но сугубо ради комического эффекта (после второй или третьей бутылки красного пива – возле станции метро «Парк Культуры», на тонкой изгороди, между двумя дождями), получилось, что вроде не на кого не повлиял.
Потому что главное ощущение от Кортасара неконкретно, что-то вроде послевкусия, ощущения озона после грозы, вроде общего какого-то настроения, которое неожиданно решилось быть приподнятым. Разлито в природе как благость – везде и негде, так, наверное...
Как то слово, которое потерял, не смог найти, а когда нашёл, оказалось, что оно не твоё и не Кортасарово, но какое-то промежуточное кружево, вроде сквозняка в безветренную погоду, плавными полукружьями возникающего в фортке.

То ли это громыхает в отдалении гроза (двадцать минут восьмого), то ли это соседи хлопают входной дверью на тугой пружиной, отправляясь на работу.



Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, дни, литра, люди, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 32 comments