paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Бланшо и Чоран


Одновременно почти узнал о смерти Бланшо и о выходе первой русской книги Чорана.
Я недавно писал про Чорана в "Топосе" (выдвинул гипотезу, что именно с него Кортасар писал своего Морелли, а Борис Владимирович Дубин подтвердил мне, что это так), сравнивал его с Бланшо, предполагал, что они могли бы дружить (оба в Париже), но они не дружили. Другое дело - Батай, с которым Чоран был близок.

А вот Бланшо не был близок ни с кем. Жил затворником, нигде не появлялся, интервью не давал, кажется, уже и не писал ничего давно (98 лет, всё-таки), и не только потому, что возраст. Просто он столько написал о молчании, о ненужности литературы, о границах высказывания, о смерти, наконец, что.

Чоран подошёл к этой теме с другой стороны. Границы дискурсов (в том числе, литературных), он воспринимал кожей, как кожу. Неизбывное страдание, депрессии, бессоница, муки мучинические и мысленные мысли, которые прокисают, если их изложить на бумаге; если их зафиксировать; если их вообще изложить. Мысль, пойманная буквами, тут же высыхает и перестаёт переливаться, как медуза, вытащенная из воды; как камень, круглая галька. Высыхая, тускнеет, становится одной из.

Вот и Бланшо - туда же: про ограниченность литературы, про действенность молчания. Сначала казалось, что ограниченность эту можно преодолеть за счёт внимания к конструкциям (книга о Кафке), в которых слова уже не самое важное, они объеъенены в комплексы и комплекты, между которыми гуляет ветер. Коммуникативные аттракционых, топологический язык (беседа Деррида с Подорогой), преодолевающие слова, оставляющие облака сдвинутых смыслов, иной какой-то реальности.

Что их, на самом деле,объединяет: физиологичность высказываний, тексты, сшитые по своим фигурам, не как костюмы, но как кожа. Как выделения. Просто Бланшо в своей бестелесности уже давно вышел за рамки обыденной физиологии, переместился в область едва ли не чистого духа. Он бы тоже мог оказаться прототипом Морелли, если бы Морелли не страдал в больнице, не попадал под автомобиль. Вот потом, когда Морелли не стало, а в его опустевшей квартире стали собираться интеллектуалы и разбирать его бумаги, вышел чистый Бланшо.


Одним из первых текстов Бланшо, опубликованных по-русски, была повесть "При смерти", о том, как любящий мужчина, ценой невероятных энергетических затрат, на несколько мгновений, но всё-таки отодвинул смерть своей любимой женщины, умиравшей долго и мучительно. Вот и сам Бланшо, много лет назад вывел себя из игры, из обычного социального обихода, будто бы отодвинул свою собственную смерть, для начала умерев в общественном пространстве.

Чоран умирал долго и мучительно, фиксируя стадии разложения, до последнего мгновения оставаясь в рамках дружб и дружеских связей. Хотя тексты его, рваные, незаконченные, похожие на розановские фантики - в ту же сторону намагниченного постоянным говорением отсутствия смысла (жизни). Жизнь и смысл рифмуются, отсутствие одного сразу же тянет за собой отсутствие другого. Так он и жил, вне смысла, так он и мучился.

И то, что в русском контексте, во мне лично, они снова пересеклись, такие разные, такие важные и дорогие, это знак, знак. Правда, не знаю чего. И не узнаю никогда - потому что это особая песня - все эти постоянно возникающие символы и знаки, которые ничего не означают, никуда не ведут, затираются себе подобными, отступают в немоту и сокрытость, стёртость ежедневных впечатлений и топтаний на месте. Единственное, что они могут - исподволь возникать в каком-то ином, новом качестве, уже не под своими именами, уже без каких бы то ни было имён, песком, песочком, попадающим в глаза, например.



Locations of visitors to this page
Tags: литра, некрологи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments