paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Преступление и наказание" Ф. М. Достоевского: 2. Презумпция виновности

Возникают такие тексты, разумеется, из самотерапии – «Преступление и наказание» ведь, прежде всего, самоописание автора, прекрасно знающего себе цену и строящего отвлечённую идеологическую и сюжетную конструкцию на основе собственного опыта.

Все эти бесконечные раскольниковские тремоло касаются Достоевского во-первых, а уже потом, во-вторых, всех остальных, такой пронзительности результат (пронзительность и искренность – разные явления) достигается лишь когда писатель сам себя лечит, когда желает самому себе нанести пользу и внутреннее выздоровление (то есть, выравнивание самооценки): самыми убедительными текстуальными ходами и решениями являются те, что ближе всего автору, лежащие рядом, без какой бы то ни было дистанции.

Когда, буквально руку протяни, трепещет самое важное и дорогое. Теплое и живое, берущее максимально за душу. Забирающую всё авторское существо до полного его перерождения.

*
Рефрен про «тварь я дрожащая или право имею», сформулированный психолингвистически единым фразеологическим сращением поверх буквального смысла, из тех самых «строчек страсти», что преследуют годами, оформившись в непролазные колеи внутри извилин, из которых сам на сам выбраться невозможно и нужна уже «помощь клуба», чтобы распутаться с самим собой.

*
Неслучайно ведь, что для Порфирия Петровича, главной уликой против Раскольникова является статья Родиона Романовича об особенных людях, имеющих право на преступление.

В ней преступник, разумеется, проговаривается о намерениях и Порфирию остаётся лишь правильно считать (трактовать, интерпретировать) написанное, опрокинув тезисы тексты в реальную жизнь. Применив ее к конкретному человеку. К её автору.

Следователь узнает об этом тексте Раскольникова намного раньше, чем знакомится с самим автором – как это и положено внимательному российскому читателю, который почитывает то, что писатель пописывает.

Думаю, что ФМ проводил такую параллель (между письмом и преступлением) намеренно: ему, хлебом не корми, нравилось проговариваться.



Собрание Сочинений

«ПиН» начитается с того, что Раскольников выходит из своей каморки (тесной, узкой, похожей на гроб, расположенной под самой крышей, то есть на самой верхотуре) в душный вечер, хотя обычно гости сами находят его и поднимаются в комнату, становятся в дверях. Вот как Свидригайлов, поначалу неотличимый от сна: Раскольников лежит и смотрит на него, не понимая, проснулся или нет.

«Только он хотел отворить дверь, как вдруг она стала отворяться сама. Он задрожал и отскочил назад. Дверь отворялась медленно и тихо, и вдруг показалась фигура – вчерашнего человека из-под земли…» (курсив ФМД) (4, VI, 345)

*
Коморка как важнейшее место действия, вне которого Раскольников как бы теряет часть субъектности, объясняет нам особенности жанра – это психодрама, происходящая в одном, отдельно взятом черепе, куда ФМ пускает редких гостей. Приоткрывая сторонним свою «творческую лабораторию».

Изредка, конечно, едва ли не через силу, он выходит к людям, с недоумением обнаруживая себя то в трактире, то на поминках, то у Разумихина, то в гостях у Порфирия Петровича, то в меблированных комнатах у матушки и сестры, но, вообще-то, лучше всего он чувствует себя у себя дома – в том самом тесном и замкнутом пространстве черепной коробки (вот, кстати, откуда и идёт ощущение сырости текста, происходящего, вообще-то, в небывало жаркую и душную пору), которое вызывает приступы небывалого вдохновения, которое, в конечном счёте, и приводит его к идее пре-ступления, то есть, окончательного отделения (отдаления) от людей.

*
Вряд ли кто-то начинает «ПиН» ничего не зная о главном сюжетном крючке: Раскольников это тот, кто убивает старушку...

... Поэтому, впервые сообщив о потенциальном преступлении, Достоевский легко может оттягивать осуществление планов, подбрасывая как бы лишние, избыточные сюжетные линии. То одно, понимаешь, то другой, то Разумихин, то Лужин, то Свидригайлов. А тут ещё и Мармеладов, которому некуда идти, бонус на все времена.

Достоевский сплетает из избытка фабульный иероглиф, совершенно невообразимый в жизни, хотя и вполне возможный в реальности – в нём ведь нет ничего сверхъестественного, может быть, за исключением приведений, о которых говорит сначала Свидригайлов, которому является покойница супруга, а затем Сонечка, случайно увидевшая на улице отца, к тому времени уже умершего.

*
В основе любого большого произведения ФМД, впрочем, лежат подобные неестественные иероглифы (недавно перечитывал «Униженных и оскорблённых», а там опять всё вот то же самое – сплошные хождения по городу, день за днём, да визиты, сплошные разговоры, судороги да скандалы), состоящие из условностей, необходимых для осуществления сюжетных возможностей.

Где-то для оттягивания интриги, где-то для скорейшего ее осуществления, а где-то, как на схеме метрополитена, чтобы тоннели отдельных веток смешивались в узлах пересадочных станций, образуя, как в опере, многоголосые ансамбли и широкоформатные скандалы.

Когда протагонисты, совсем как в музыкальном театре, выходят на авансцену и, захлёбываясь, поют то вместе, а то – врозь, а то – попеременно…

Костюмная вычура, которой нет места в жизни, захватывает и очаровывает, вышибая слезу соучастия, которая недоступна реализму. Важнее всего здесь оказывается высшая правда вымысла и точного его расчёта, становящаяся единственно возможной правдой внутри этих текстуальных границ; реальностью существующей только в книге, которой сподобился верить. Если, конечно, встал на рельсы, предложенные автором, не сопротивляешься им, но следуешь логике волны, используешь её внутреннюю структуру для нагнетания скорости.

*
Высшая правда – она в соответствии некоей ментальной карте, складывающейся внутри каждого человека всю нашу жизнь из архетипических явлений и высказываний. Когда труд позапрошловековой давности ложится как влитой и целиком (несмотря на разницу цивилизационных и культурных формаций, утрату контекста и бытовых частностей) понятный.

«Интуитивно понятный интерфейс» делает возможным сочувствие и полное растворение в «предложенных обстоятельствах», возвращая их нам (мне) на новом уровне.
Так как именно ФМД своими высказываниями активно участвовал в его формировании, вкладывая в «культурный код» свои искусственные, искусные, целиком и полностью сотворённые дилеммы и антагонизмы.

Ведь весь этот «комплекс Раскольникова», кажущийся теперь явлением природы (от «тварь я дрожащая или право имею» вплоть до «мы все глядим в Наполеоны», цитируемого Порфирием Петровичем, зачем-то оставленным автором без фамилии), сложившимся примерно так же, как вот складываются, имеет не только автора, но и конкретные составляющие синтетического, целиком литературного, происхождения, о чём наши литературоведы уже второй век с максимальным тщанием докладывают.

*
Весьма, знаете ли, на состояние похмелья походит: очень уж чувствительным к полутонам и оттенкам становишься.
Это как если границы личности путаются с границами восприятия и становятся почти прозрачными-с.

*
Тридцатипятилетний старик Порфирий Петрович устраивает Раскольникову что-то вроде «вскрытия приёма», то есть, напрямую практически говорит о том, что думает и от него ждёт: улик никаких, но, словно бы заранее зная, как сюжет будет развиваться, «…видали бабочку перед свечкой? Ну, так вот он всё будет, все будет около меня, как около свечки, кружиться; свобода не мила станет, станет задумываться, запутываться, сам себя кругом запутает, как в сетях, затревожит себя насмерть…»

На что Родион Романович, горе от ума, абзацем ниже зеркалит мысленно, поскольку он про «вскрытие приёма» и «актуализацию высказывания» сам преотлично знает и неоднократно уже людей [как самых близких, вроде Разумихина, так и далёких] своими признаниями пугал.

Но, оказывается, что, помимо него и следак Лотмана тоже, выходит, читал и на вооружение принял: “Урок хорош! – думал он, холодея. – Это даже уж и не кошка с мышью, как вчера было. И не силу же он мне свою бесполезно выказывает и…подсказывает: он гораздо умнее для этого! Тут цель другая, какая же? Эй, вздор, брат, пугаешь ты меня и хитришь! Нет у тебя доказательств…”» (4, V, 330)

*
Возрастом, воззрениями и отношением к жизни Достоевский, кстати (или не кстати) ближе, конечно, к Порфирию Петровичу, нежели к Раскольникову, хотя, что один стопроцентный неудачник, понимаешь, что другой…

*
Ближе к финалу, в шестой части, куда школьники обычно не добираются, случается бенефис Свидригайлова, вырастающего в фигуру соразмерную Раскольникову – в нынешнем «ПиН» его история скомкана и дана чредой «опорных сигналов», при желании, автор мог бы разложить её на составляющие, не менее последовательные и важные, чем в ситуации Родиона Романовича.

Понятно же (ну, да, общее место), что Свидригайлов – вариант Раскольникова, один из вариантов его умственного недуга и пре-ступления человеческих законов, позволяющих отпасть от всего рода человеческого в сторону, так как несогласие Раскольникова с устройством города и мiра, носит фундаментальный и системный характер: преступление его – протест и попытка преодоления «сложившегося положения вещей», давным-давно воспринимаемых единственно возможной данностью.

*
Извращенное женолюбие Свидригайлова (пытался представить, как ФМД работал над описаниями снов его и видений, по капле выжимая из себя желчь) есть человечность, доведённая до крайности, до абсурдности тупика.

Свидригайлов гиперболизирует чувственные начала, тогда как Раскольников доводит до греха интеллектуальные искания.

Это же всё люди предела, как Мармеладов и Лужин или за-предела, как Раскольников и Свидригайлов, самой последней и высшей стадии развития [собственной] эволюции, когда никого уже не жалко принести в жертву своей мономании. Даже себя.

*
Путь Свидригайлова (Соне он объясняет, что судьба Раскольникова – либо пуля себе в лоб, либо каторга, во-первых, прописывая ему единственно возможный сценарий, так как сам он застрелится и, таким образом, свой вариант отношения к тупику и «идеологическому краху» отыграет, во-вторых, подчёркивая, таким образом, своё родство с главным героем) – всё та же метаморфоза, как и у Родиона Романовича: превращение во что-то иное, чем раньше он не был.

Свидригайлов, вместе с прочими солистами-протагонистами романа (мужской его части) – части единого целого, которое Раскольников одномоментно носит в себе, разные части его идентичности, выкликаемые по очереди.
Неслучайно Мармеладов не встречается ни с Порфирием Петровичем, ни с Лужиным. Впрочем, как и Свидригайлов. А если кто-то из них сталкивается в одной сцене с кем-то ещё (чаще всего это бывает с Разумихиным – то есть Раскольниковым-light, вариантом его, обогащенным непробиваемым социальным иммунитетом и поэтому начисто лишённым депрессии), то это случается бегло, неглубоко и «по касательной».

«Он теперь был как сам не свой» – именно про это: «не свой», то есть, замещённый в сознании кем-то другим, одной из под-личностей, сосуществующих внутри его головы во множестве и переключающих Раскольникова «на себя» через очередное вскипание лихорадки.

Многие живут объединением различных личин, перетекающих друг в друга, да только не все умеют с этим справляться.
Для меня фамилия главного героя именно об этом расколе зеркала, разлетающегося на кусочки, и говорит.

Хотя я понимаю всю спорность (превышенную метафоричность, всё-таки, у ФМД фамилии возникают по более извилистой траектории) такой трактовки, сердцу восприятия не прикажешь.

*
Раскольников – это ведь не угрюмый, пропитый бомж с картин Передвижников, но 23-летний юноша: Порфирий Петрович и Свидригайлов так напрямую и пророчат ему большое будущее в его длинной-предлинной жизни, где события ПиН занимают небольшой эпизод (совсем как кружок Петрашевцев и гражданская казнь в жизни ФМД).

Свидригайлов объясняет Раскольникову: тот привлек его внимание («любопытство») тем, что имеет собственное мнение, «не струсили иметь его», ибо на оригинальность действительно нужно иметь смелость, как тогда, так и сейчас, всегда, видимо.

И с этим связан один парадокс, который ФМД не проговаривает, но, очевидно, имеет ввиду: это ведь именно смелость иметь суждение, а не идти вслед за общими местами, заводит Родиона Романовича в преступные материи. А если бы жил да думал как все, то ничего бы запредельного не случилось.

Будто бы заранее призывает одного юношу и всё юношество в целом к умственной покорности и ее проторённым путям.
На которых, вроде бы, и лежит основа человеческого счастья.
В том числе и интеллектуального.

*
«На другой день после убийства Раскольников всеми силами своего существа желал воротиться назад к тому положению, которое накануне убийства казалось ему невыносимым. Он понимал ясно, что это желание неисполнимо, и невыносимое положение, из которого он отыскивал себе такой оригинальный выход, стало представляться ему каким-то навсегда потерянным раем…»
Д. Писарев «Борьба за жизнь», IV, 360-361

*
Самой главной ошибкой, повлекшей за собой все прочие, мне кажется то, что Раскольников, не справившись с столичной жизнью и впав в окончательную мизерабельность, ни разу не подумал о том, чтобы вернуться домой – в свой маленький город, где мама с сестрой и стены помогают.


Locations of visitors to this page


"Преступление и наказание" Ф. М. Достоевского: 1. Родовая травма: https://paslen.livejournal.com/2571940.html

"Подросток", роман Федора Достоевского: https://paslen.livejournal.com/2402651.html

"Униженные и оскорблённые", роман Ф. М. Достоевского: https://paslen.livejournal.com/2354389.html

"Записки из мёртвого дома" Фёдора Достоевского: https://paslen.livejournal.com/2347594.html
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “проза” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments