paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Некрополь", книга воспоминаний и размышлений Владислава Ходасевича

Книгу Ходасевича, вышедшую за три месяца до его смерти, осенью 1939 года, следует воспринимать и использовать как «ввод в тему».

Читая «Некрополь» перед знакомством с всем прочим корпусом мемуаров о главных харизматиках Серебряного века – книг Ирины Одоевцевой «На берегах Невы» и, разумеется, продолжение их «На берегах Сены», воспоминаний ее мужа Георгия Иванова «Китайские зимы», а также «Курсив мой» Ирины Берберовой.

Будь моя воля, я б поместил их под одной обложкой, где «Некрополь», состоящий из десяти небольших очерков (подавляющее большинство их выросло из некрологов, то есть, написаны они были «по делу», мимо личной повестки дня автора, который вынужден выныривать каждый раз из собственных обстоятельств для того, чтобы отвлечься на общественно важную, с его точки зрения, новость) выступал в роли предисловия.

Тем более, что более объёмная книга Берберовой – расширение первоначальных тезисов и импульсов, содержащихся в компактных, но сверхплотных текстах Ходасевича, человека сдержанного, по многим отзывам, и даже суховатого.

У Ходасевича бытовых подробностей и фактуры немного, куда важнее концептуальный портрет в жанре «подведения итогов»: память жанра некролога и поминального очерка (особенно показательно это выглядит в главке, посвященной Есенину) оказывается родовой травмой дискурса, где важнее всего точная и чёткая оценка человека и его творчества…

…где творчество, разумеется, важнее быта, иначе бы от, скажем, Брюсова и Белого вообще ничего хорошего не осталось.

Оно, вроде как, и верно, так как что нам Гекуба: так-то люди проживали собственные жизни, не считая себя обязанными кому-то нравиться.

Тем более, каким-то там потомкам, непроницаемым в пространстве.

На это Ходасевич в первом же очерке («Конец Ренаты»), посвященного Нине Петровской, возлюбленной и музе Бальмонта, Брюсова и Белого, ставшей прототипом главной героини романа «Огненный ангел», погибшей от избыточной впечатлительности, объясняет на первой же странице:

«Символисты не хотели отделять писателя от человека, литературную биографию от личной. Символизм не хотел быть только художественной школой, литературным течением. Все время он прорывался стать жизненно-творческим методом, и в том была его глубочайшая, быть может невоплотимая правда, но в постоянном стремлении к этой правде протекла, в сущности, вся его история. Это был ряд попыток, порой истинно героических, – найти сплав жизни и творчества, своего рода философский камень искусства. Символизм упорно искал в своей середе гения, который сумел бы слить жизнь и творчество воедино. Мы знаем теперь, что гений такой не явился, формула не была открыта. Дело свелось к тому, что история символистов превратилось в историю разбитых жизней, а их творчество как бы недовоплотилось: часть творческой энергии и часть внутреннего опыта воплощалась в писаниях, а часть недовоплощалась, утекала в жизнь, как утекает электричество при недостаточной изоляции…» (35 – 36)



Ходасевич

Поначалу эта мысль Ходасевича показалась мне весьма актуальной, из-за идеального совпадения с тем, что творится сейчас и с нами, пока я не понял, что, во-первых, любая жизнь трагична, во-вторых, любая творческая модель современного человека принципиально вторична, ибо «всё уже было» и мы теперь можем «лишь» комбинировать уже «готовые информационные блоки», тогда как символисты искали формулу небывалого на «новенького», даже не представляя куда их могут завести поиски подобных смешений.

В-третьих, проверка творчества принципами и реалиями собственной жизни, в еще большей мере свойственна, ну, например, философам (значит, ли это, что стихи являются мировоззренческим концентратом существования пишущего существа?), как, впрочем, и любым иным «ответственным лицам».

Вопрос здесь – только в количестве таланта, причём, воплощённого в чём-то конкретном.

Не отвлечённом.

Так как активным профессионалам и культурным деятелям, сплошь и рядом не слишком приятным в своей продуктивной суете – от Брюсова до Горького – противостоят в «Некрополе» отчаянники жизнетворчества, например, та же Нина Петровская или же Муни, которого не упомянули, если бы не был он автору близким другом юности.

«Процент этой «утечки» [электричества] в разных случаях был различен. Внутри каждой личности боролись за преобладание «человек» и «писатель». Иногда побеждал один, иногда другой. Победа чаще всего доставалась той стороне личности, которая была даровитее, сильнее, жизнеспособнее. Если талант литературный оказывался сильнее – «писатель» побеждал «человека». Если сильнее литературного таланта оказывался талант жить – литературное творчество отступало на задний план, подавлялось творчеством иного, жизненного порядка. На первый взгляд странно, но, в сущности, последовательно было то, что в эту пору и среди тех людей «дар писать» и «дар жить» расценивались почти одинаково…» (36)

Теперь это уже не странно, да?

Жизнь победила не только литературу, но и любое искусство повышенной сложности.

Творчество бытовой символизации, помноженное на нервотрепку нервических расстройств, по всей видимости, было тогда повсеместной нормой жизни – и если возможна прямая параллель с нашим нынешним временем, то она именно в этой тотальной невротизации и заключена.

Кажется, что теперь «жизнетворчество» окончательно добило победило «литературу», мало кем востребованную – многим сегодня вполне хватает самоназывания «писатель», совершенно не подтвержденного никакими артефактами.

Даже формальными.

Кстати, именно на этом ощущении, например, основывается моё впечатление от «Жизни Клима Самгина», в которой заглавный герой «духовно богат», но лишён какой бы то ни было заметной производительности – он же мастер «устного слова» и эффектный лектор, если захочет, даже попадающий из-за своих выступлений в тюрьму.

Лекции, однако, напрямую составляющие «воздух эпохи» (описывая сложные, соперничающие отношения двух поэтов в очерке «Блок и «Гумилёв», Ходасевич уделяет большое место «Пушкинскому вечеру», на котором он произнёс свой знаменитый «Колеблемый треножник») чаще всего, остаются за кадром, если только не остаются в свидетельствах современников и в подготовительных набросках.

Да и то – как доподлинно увидеть реакцию слушателей на то, что говорится со сцены, помноженную на погоду за окном, температуру в зале и общественно-политические обстоятельства первых лет после октябрьского переворота, доведшие состояние всеобщей истерии до зашкаливающих значений.

Правда, причины у двух таких массовых нездоровий, тогдашних и нынешних, как видится, совершенно разные.

Мы пока не голодаем.

Пока.

Но тоже спим наяву с открытыми глазами.

Спим и видим сны.

«Мы с Муни жили в трудном и сложном мире, который мне сейчас уже нелегко описать таким, каким он воспринимался тогда. В горячем, предгрозовом воздухе тех лет было трудно дышать, нам всё представлялось двусмысленным и двузначащим, очертания предметов казались шаткими. Действительность, распыляясь в сознании, становилась сквозной. Мы жили в реальном мире – и в то же время в каком-то особом, туманном и сложном его отражении, где всё было «то, да не то». Каждая вещь, каждый шаг, каждый жест как бы отражался условно, проектировался в иной плоскости, на близком, но неосязаемом экране. Явления становились видениями. Каждое событие сверх своего явного смысла ещё обретало второй, который надобно было расшифровывать. Он нелегко нам давался, но мы знали, что именно он и есть настоящий…» (114)

Времена [информационных] симулякров – следствие наступления массовидного общества лишь наступали, опыта взаимоотношений с медийным мусором было мало, из-за чего наблюдения и умозаключения Ходасевича просты, незаковыристы, как у нас теперь, поднаторевших с экранами постмодерна.

Ходасевич живёт и умирает в первой половине ХХ века, эпохе относительно прямолинейной и информационно «чистой», из-за чего и выводит важность своих главных героев из оценки того, что можно пощупать руками.

Сборнику предпослано небольшое уведомление, где говорится, что «собранные в книге воспоминания о некоторых писателях недавнего прошлого основаны только на том чем я сам был свидетелем, на прямых показаниях действующих лиц и на печатных и письменных документах. Сведения, которые мне случалось получать из вторых или третьих рук, мною отстранены…» (34)

Вот почему в «Некрополе», где все уже умерли, биографического мяса меньше, чем культурного выхлопа.

Иное дело, «Курсив мой» Нины Берберовой, которая и дожила чуть ли не до конца века, и «она же женщина», имеющая в дамской сумочке своей, всё, что только всеобщему любопытству угодно.

Воспоминания её оттого и объёмнее, что они есть «китайские тени» второисточника – тут, видимо, закономерно действует пропорция краткости оригинала и постоянно разрастающихся сносок к нему.

Кладбищенская компактность Ходасевича создаёт драматургию книги, с одной стороны, из неповторимого рисунка его жизненной роли, с другой, из развития сквозных тенденций, сочетающих чужие судьбы с развитием русской поэзии (жаль, конечно, что Ходасевич не писал, например, о живописцах, композиторах и музыкантах, как, например, его племянница Валентина) и общей отечественной истории.

Первый очерк о Петровской – это ведь не только её судьба, но и история Брюсова, а также начала литературного символизма в России (правда, без какого бы то ни было упоминания Мережковских, Минского и других).

Второй очерк «Брюсов», вроде бы, рассказывает биографию поэта и чиновника ещё более чётко и детально (как под лупой), но, с другой стороны, акцентируясь на жизни Брюсова после революционного переворота, Ходасевич и сам как бы переходит в иную историческую эпоху.

Эта пора царствует в третьем эссе «Андрей Белый», накрывающем предыдущие главы зонтичным обобщением – и потому что тема Бугаева даёт возможность затронуть эмиграцию, и от того, что Белый умер гораздо позже Петровской и Брюсова.

Все эти драматургические тонкости построений единства из разрозненных, казалось бы, произведений, выходивших в разные годы в разных изданиях, но как бы обработанных единым порывом скорого (и, желательного, правого, с точки зрения автора) подведения итогов (то есть, сугубо ситуативного), который много раз менялся и еще будет меняться – вот как, например, когда-нибудь это произойдёт с Горьким.

Ему Ходасевич посвящает самый последний именной (и, кажется, самый обширный) мемуар – дальше остаётся только коллективный эпилог «Дом искусства», где эксклюзива (а Ходасевич с Берберовой жили на горьковской вилле в Сорренто, нос в нос с классиком, не один год) могло бы быть и больше.

Той же Берберовой этих впечатлений хватило аж на две полнометражные книги.

Но штука в том, что Ходасевич – сам с усам и коренной, среди основополагающих действующих лиц, которым писать мемуары не очень-то и полагается.

Некрологи еще можно, а вот в воспоминания пусть вкладываются те, кто «литературу» не смог доработать.

В ком, как в Белом или у Надежды Яковлевны, «жизнь» перевесила.

Некролог для первача – это важно: фундаментальный камень оценки закладывается, как-никак, база интенции и, значит, прямое писание истории, обращенной в будущее, а вот мемуары – они же решают тактические, ну, или стратегические задачи настоящего, вот и кружат по замкнутому кругу, какой бы умник (или умница) их не записывали.

Очерк про Горького интересен еще с другой стороны – он показывает, как в основу своих эссе Ходасевич закладывает корневую метафору той или иной личности (интеллигентность Гершензона, инфернальность Сологуба, лукавость Горького, не любящего говорить правду), чтобы нарастить на нее житейскую фактуру, как на центровую турбину…

…так как есть «жизнь», а есть «тексты», которые если и не оправдывают «существование» (нечего его оправдывать, никто ни в чём не виноват), то делают его осмысленным.

Хотя бы постфактум.

Locations of visitors to this page


"На берегах Невы" Ирины Одоевцевой: https://paslen.livejournal.com/1863936.html

На берегах Сены" Ирины Одоевцевой: https://paslen.livejournal.com/1864541.html

"Петербургские зимы" и "Китайские тени" Георгия Иванова: https://paslen.livejournal.com/2014139.html

"Полутороглазый стрелец" Бенедикта Лившица: https://paslen.livejournal.com/2013122.html

"Начало века" Андрея Белого: https://paslen.livejournal.com/2024712.html

"Меж двух революций" Андрея Белого: https://paslen.livejournal.com/2071328.html

"Воспоминания" Анастасии Цветаевой: https://paslen.livejournal.com/1862229.html

"Курсив мой" Нины Берберовой (журнальный вариант): https://paslen.livejournal.com/2015224.html

"Воспоминания" Надежды Мандельштам: https://paslen.livejournal.com/1803189.html

"Тень птицы". Книга путевых очерков Ивана Бунина: https://paslen.livejournal.com/2016814.html

"Жизнь Бунина" и "Беседы с памятью" Веры Муромцевой-Буниной https://paslen.livejournal.com/2016753.html

"Самопознание" Николая Бердяева: https://paslen.livejournal.com/1958835.html

"Люди, годы, жизнь" Ильи Эренбурга: https://paslen.livejournal.com/2012517.html
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “воспоминания” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

Posts from This Journal “воспоминания” Tag