paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Перечитывая "Клима Самгина" (5): часть третья

Массовые сцены середины книги, скрепляющие собой ткань текста, распадающегося на атомы самостоятельных метафор, сняты хоть и с разных камер (в бою у памятника Скобелеву часть панорамы дается с крыши, откуда московские гавроши кидают в полицейских и в казаков кирпичи и куски кровли), но как бы одним куском: в единой тональности.

Подтвержденные газетами, воспоминаниями и учебниками истории (уточнить в биографической хронике где Горький был во время всех этих судьбоносных событий и что мог наблюдать лично), знаковые и значимые сцены первой революции оказываются пространством вскрытием метода.

Во-первых, они самые протяженные, намеренно выбивающиеся их привычного хронометража, намеренно раздутые подробностями и чередованием крупных и панорамных планов. Которые, во-вторых, совмещают не только близорукость с дальнозоркостью, но и вкрапления отдельных топонимов с общим колоритом абстрактной городской (московской) местности «где-то в центре».

*

По отдельным обмолвкам да кривоватым намекам сложно сообразить где же, все-таки, находится дом с сараем, в котором Клим жил с женой на первом этаже.
Или недалеко от Каретного ряда, то ли возле Тверского бульвара?
Ну, или же в непосредственной близости от Лубянки и Кузнецкого моста, как мне иногда представлялось?

Да просто улица эта до сих пор местами осталась малоэтажной, в устье своем и вовсе контурно превращаясь, если смотреть прищурившись и, что ли, боковым зрением, в аутентичное поле модерна.

Горький намеренно переключает свойства видеокамеры массовых сцен, заставляя ее скакать не только по деталям, но и по режимам съемки.

Например, мы знаем, что столкновение рабочих и казаков на лошадях происходит возле Тверского бульвара, но понять «из какого-то переулка выехали шестеро конных городовых» все равно нельзя.

Это же можно сказать и про Питер и про другие города, включая безусловно сочиненный Русьгород.

Неопределенность эта всегда сочетается с тщательной прорисовкой отдельно поданных фрагментов реальности (не только улицы, но и эмоций, мыслей, переживаний, деталей одежды, мимики и жестов), словно бы выползающих из фона и затмевающих его.

Обычно так пишут по памяти – без реальной натуры перед глазами.
Точнее, сочиняют по запомненному и заново воспроизведенному в голове.
Если, конечно, не рассматривают фотографии.

Внутренним зрением удерживают неполную, полую картину с опорными сигналами, только на них опираясь, только их и передавая.

«Жизнь Клима Самгина» состоит из сеансов медитации и визионерства, схожих с сочинением музыки.
Точнее, с воплощением и материализации сновидений грезы выгорающего человека.



Клим Самгин

Греза как метод многое объясняет.

Например, регулярное впадение в автоматическое письмо, которое Горький, тем не менее, выдерживает на высочайшем уровне осмысленности.
И чередование плотности с разреженностью.
И единство интонации и ритма, стиля, который если и разворачивается, то лишь под строгим авторским надсмотром.

Правда, сон этот, чтоб не расползался и был интересным другим, следует со всех сторон подпирать как контрфорсами, выписками и заметками.

Иной раз «Жизнь Клима Самгина» с повышенной афористичностью прямой речи и бытовых наблюдений, напоминает лоскутное одеяло, палимпсест, собранный Горьким из предварительных записей. Набранных им по многочисленным блокнотам и записным книжкам.

Их, должно быть, существует бессчетное количество, так как, если верить воспоминаниям, Горький и рабочие столы его почти мгновенно обрастали ворохами бумаг.

И проще решить для себя архивный способ решения уплотненности текстовой материи , чем признать высшую степень размятости письма, способного включаться в любой отдельный момент процесса.

«Жизнь Клима Самгина» написана не как дышат, но вот как фигуристы скользят по льду, постоянно отрабатывая качество скольжения – в каждую конкретную минуту.
Тем более, если держать в голове многократные и большие перерывы в работе.

Бессознательно ведь ощущается по цельному шоссе мчит курсор читательской скорости или по кочкам с колдобинами, постоянного переключения регистров.

Наверняка, вопрос этот отражен с максимальной полнотой в литературоведении, но стоит подумать о погружении в советское горьковедение и хочется бежать не оглядываясь. Ну, его.

*

Третий том удивляет сменой архитектурной конструкции, словно бы переходящей в более глубокую стадию сна – прочитав уже более чем две сотни страниц, я двигаюсь всё ещё по единому нарративному куску без швов.

Место действия там, конечно, меняются – из революционной и пост-революционной Москвы (речь пока идет о восстании 1905/1906 годов) Самгин уезжает в родной город (здесь он впервые поименован Русьгородом, а до того выступал без топонима), чтобы встретиться с сектантской богородицей Мариной Зотовой (когда-то, под иной фамилией, он знавался с ней в юности), – но повествовательные причины и следствия соблюдаются как в традиционном психологическом романе и даже невротические сны возникают, реакцией на пережитые события.

Их становится так много и все они настолько форс-мажорные (читай: бесчеловечные, хотя еще и держащиеся из самых последних сил традиционных очертаний), что вынести практически невозможно. Обычная жизнь любого существа превращается в бесконечно усложняющуюся тяжесть бытия. Когда «каждый разумный человек должен кричать: «Не смейте насиловать меня!» (158)

*

Но и в провинции (Клим более не считает Русьград своим и знакомым городом, постоянно мечтает уехать, пока Марина Зотова не предлагает ему выгодную службу) террор настигает Самгина.

Когда он видит подрыв губернатора, становится явным посттравматический синдром, внутри которого он сожительствует с Дуняшей (из горничной она превратилась в успешную певицу), находит силы разойтись с женой и начинает интересоваться загадочной Зотовой.

Ищет отвлечения в женщинах, которые постоянно грызут бисквит или печенье.
И, с одной стороны, это дает Горькому возможность вплести в тематический набор модную «тему пола», перемасштабируя, как бы перезапуская проблематику книги, сделав ее видимой; с другой, объясняет изменение структуры текста, его связанность и логичность, объясняемую отныне травматическим фоном.

«Самгин курил, морщился и вдруг представил себя тонким и длинным, точно нитка, – она запутанно протянута по земле, и чья-то невидимая, злая рука туго завязывает на ней узлы…» (195)

Да и новые лица в третьем томе пока что сведены к техническому минимуму – большую часть времени и сил Клим тратит на разгадку тайны Зотовой и на расширение (углубление) понимания тех, кого уже знает.
А еще травма обостряет его и без того гипертрофированное одиночество.
Принимая предложение Зотовой поменять Москву на Русьград, Самгин вновь раздваивается.

« “Поживу тихо, наедине с самим собою…” Но, вспомнив, что единственным его сожителем всегда был он сам, зачеркнул одиночество…» (209)

*

Словно бы, вместе с течением книги, и история страны и главного героя перешли в очередное агрегатное состояние – еще более нестойкое и газообразное, разрушающееся. Раз уж у третьего тома тоже, как и у второго, нет деления на части и главы, создан он единым куском (Горький явно оставил заботу об вторичных оформительских приметах на последок, а руки так и не дошли) подготовительной породы.

Поэтому теперь это и выглядит движением от смыслового ядра первого, самого прописанного и отделанного (темперированного) тома – к расползающимся вширь кругам той самой причинной полыньи, куда провалились Борис с Варварой.

*

Смена повествовательного ключа говорит об оседлости писательской жизни – видимо, третий том повести сочинялся когда Горький собирался вернуться в РСФСР, болел и почти никуда не ездил.

Форма «Жизни Клима Самгина» – технологический компромисс между бытовыми и жизненными условиями и устройством произведения, постоянно приноравливающегося к особенностям существования Алексея Максимовича в разные годы работы над главным произведением. В каком-то смысле, трехтомная повесть – хроника его бытовых условий и творческих состояний, составляющих внутреннюю карту книги.

*
Текст сопровождения…

*
Кстати, про поездную езду. Железнодорожное путешествие из Москвы на родину, описанное подробно – с кликушествующим попутчиком в душном купе – поручиком Трифоновым, полоскавшим рот французским коньяком, и с разобранными рельсами в преддверье Русьгорода, когда можно пешком дойти до перрона, а сам городок курится вдали на пригорке, явно ведь служил источником вдохновения самым незабываемым и эмблематичным страницам «Доктора Живаго».

*

Не оставляет мысль (особенно во втором томе, поисковым лучом, вырывающим из темноты разные лица, слепленные в бесконечную мозаику фрагментов с изгибами – в недавнее время так, скользяще, словно бы на цыпочках и поверх барьеров, фасеточно писал Владимир Шаров), что, описывая интеллектуалов и декадентов, обывателей и революционеров, Горький много думал о Блоке.

«В сущности, есть много оснований думать, что именно эти люди -основной материал истории, сырье, из которого вырабатывается все остальное человеческое, культурное. Они и – крестьянство. Это – демократия, подлинный демос – замечательно живучая неистощимая сила. Переживает все социальные и стихийные катастрофы и покорно, неутомимо ткет паутину жизни. Социалисты недооценивают значение демократии»…» (214)

Несмотря на то, что от символистов в эпопее представительствует, в основном, Валерий Брюсов (перед началом третьего тома основная библиография русских декадентов только еще предстоит), именно поэзия и проза Блока (в особенности поэма «Возмездие») словно бы являются внутренним наполнением интерьеров квартир и экстерьеров русских городов, где живут последовательные читатели Блока, важнейшие потребители его сборников, совершающих в людях незаметную работу.

*

Все эти «“бывшие людипрославленные модным писателем и модным театром» (20) являют хоровод однотипных (несмотря на разницу социального происхождения – ей Горький, как марксист, уделяет первоочередное внимание) фигур, поскольку даже большевики тоже ведь пока еще антропологически полностью не перековались, а представляют из себя самые разные стадии переход от обывательщины к строптивому, всепоглощающему сектантству – а для принципиального индивидуалиста Клима Самгина любая партийная принадлежность (и, тем более, большевистская) означает автоматическую принадлежность к незримому сообществу. К «кораблю».

Блок для меня звучит аутентичным свидетельством эпистемы Серебряного века, которую Горький иллюстрирует живыми картинами в буквах. И это не оценочное суждение или субъективное впечатление, но попытка объяснить как оно (содержание, построенное определенным способом) работает.


Locations of visitors to this page


Перечитывая "Клима Самгина" (1): том первый, первая глава - https://paslen.livejournal.com/2549155.html
Перечитывая "Клима Самгина", том первый, вторая глава (2): https://paslen.livejournal.com/2552248.html
Перечитывая "Клима Самгина" (3): том первый-второй: https://paslen.livejournal.com/2553537.html
Перечитывая "Клима Самгина" (4): том второй: https://paslen.livejournal.com/2555004.html
Перечитывая "Клима Самгина" (5): том третий, глава третья: https://paslen.livejournal.com/2556164.html
Перечитывая "Клима Самгина" (6): том третий, часть четвертая: https://paslen.livejournal.com/2559710.html
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments