paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

О. Балла "Диалог с пространством", "Дружба народов", 21, № 1: Травелоги Бавильского и Шульпякова

Человек и пространство, взаимоотношения человека и пространства — это, собственно, о чем? Всегда ли, непременно ли — о путешествиях, которые, конечно, идут на ум первыми? Может быть, не обязательно даже об освоении и отчуждении, о новизне и рутине (хотя это уже ближе к существу дела)? Две книги, которые привел на рецензентский стол зрячий случай и которые в формальном отношении, по жанровой принадлежности, — травелоги, помогают понять, что отношения человека и мест, в которых он оказывается, гораздо сложнее и богаче возможными смыслами, чем то, что с ними привычно связывается (впечатления, открытия…). Причем независимо от того, путешествует ли человек или не трогается с места. Это видно тем отчетливее, что авторы их — люди совершенно разные и в смысле интеллектуального темперамента, и в отношении задач, которые они перед собою ставят.

Человек воспринимающий
Дмитрий Бавильский. Желание быть городом: Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и 35 городах. — М.: Новое литературное обозрение, 2020. — 560 с.: ил.


«Эту книгу, — говорит нам аннотация к большому итальянскому травелогу Дмитрия Бавильского, — можно использовать как путеводитель». Имеется в виду — по тем тридцати пяти городам, которые объехал, подробно описав свое взаимодействие с ними на разных уровнях, автор.
Можно, конечно, — только это было бы существенным упрощением. С тем же самым правом эта книга способна читаться как путеводитель по восприятию. Как исследование его устройства, вообще — закономерностей взаимодействия человека со страной, которую ему предстоит объехать (заведомо не полностью) и как-то понять, — тут об исчерпывающей полноте и вообще мечтать нечего; таким образом, автору приходится отвечать еще и на не заданный, но постоянно подразумеваемый вопрос: как возможно полноценное восприятие при заведомой, непреодолимой его неполноте?
А добавьте сюда еще и необозримые библиотеки написанного об Италии хотя бы только на понятных тебе языках, которых тоже всех ни за что не перечитать и по отношению к которым тоже необходимо как-то определяться…

Спойлер: возможно. Еще более сильный спойлер: возможно оно на путях пристального внимания к каждому из актов восприятия, к тем смысловым пластам, которые в него укладываются; к структуре каждого проживаемого момента.
При этом в принципе не так уж важно, сколько городов ты объедешь и опишешь — тридцать пять ли, как повезло Дмитрию Бавильскому осенью 2017 года (а могло бы быть и сорок, да хоть шестьдесят, были бы время да деньги), или, например, один-единственный, как устроил сам себе тот же автор несколькими годами ранее с Венецией — а мы знаем об этом из его вышедшего в 2016-м «венецианского дневника эпохи Твиттера» «Музей воды».
Неисчерпаемость — и репрезентативность пережитого — в любом случае гарантирована.



Дружба народов

Тем более что в ситуации превосходящего человеческое разумение избытка всерьез встает задача не охвата, но отбора: «В Италии слишком много всего, — пишет автор, уже вернувшись из путешествия и подводя ему итоги, — из-за чего приходится намеренно сужать интерес, отказываться от параллельных линий и необязательного избытка — того, что кажется лишним с позиций вот этого сегодняшнего дня, который тоже минет, вполне способный принести изменения привязанностей». Неполнота здесь прямо-таки требуется.

Ну, то есть, решение возможно на путях полноты не экстенсивной, но интенсивной: внутрь и вглубь.
И тут уж у Бавильского средь ныне пишущих-и-путешествующих соперников мало — если есть вообще.

Но в целом я бы назвала его итальянские книги — и венецианскую, и эту, многоохватную — еще и практическими пособиями по постановке взгляда. И даже, пожалуй, в первую очередь.
В этом отношении «Желание быть городом» видится мне не просто выпадающим из ряда всего написанного об Италии и о путешествиях по ней, но в некотором роде и более важным, чем основная масса итальянских травелогов: о путевых впечатлениях, о достопримечательностях, об исторической памяти написаны необозримые объемы текстов, о систематической же постановке восприятия всего этого… хм… ну даже не знаю.
Мне, по крайней мере, другого не попадалось.

А Бавильский делает это именно систематически. У него все очень рационально продумано и выстроено. И тут фрагментарность, видимая спонтанность его письма, скрупулезное, до занудства (до, подумаешь иной раз, дробления взгляда — ну чего отвлекаться на такие мелочи?), фиксирование множества случайностей: «От аэропорта до ж/д вокзала в Римини 22 минуты на автобусе № 9 и два евро за билет…» — не должны вводить в заблуждение: все эти случайности и сиюминутности включены в систему и работают на нее. Не должно вводить в заблуждение (совершенно искреннее, верится) и признание автора на одной из первых страниц книги в том, что он задумывал путешествие «без плана и правил».
Отсутствие такой жесткой сетки — явно затем, чтобы застать реальность врасплох.
Чтобы она — свободная от предписаний — тем доверчивее раскрывалась наблюдающему взгляду.

Чем случайней — тем, как задолго до нас сказано, вернее.

Италия же с ее эстетической и исторической насыщенностью оказывается в этакой привилегированной средой для такой отработки восприятия, для выращивания чуткости, а ее тщательная откомментированность дает возможность — хочется сказать: настоятельную возможность — вступить с предыдущими комментаторами в диалог и спор.
С чего, собственно, автор и начинает — открывая книгу своего рода декларацией о намерениях, о принципах, на которых он будет строить свое повествование (в отличие от Павла Муратова, тщательно изгнавшего всё личное из «Образов Италии», которые послужили основным стимулом к написанию книги Бавильского).

Бавильский — которому вообще свойственно ускользать из хорошо обжитых (другими) культурных ниш и подвергать ревизии принципы любого жанра, в котором он берется работать (а работал, кажется, во всех мыслимых, от поэзии и драматургии до романистики и эссеистики, не говоря уже о критике, журналистике и жанре жанров — дневнике, даже разных дневниках: живой журнал, фейсбук, твиттер, инстаграм… — все это разные модусы дневникового высказывания, даже разные типы интонаций) — переформатирует сам жанр травелога.

Прежде всего: «эпоха твиттера» — то есть социальных сетей с разными типами записей — позволяет автору, используя все эти сети как инструменты, улавливать процессы восприятия с разными скоростями и разными уровнями обобщения; разные стадии смысловой обработки, которой подвергается сырье впечатлений, смыслового их созревания.
Он как бы приоткрывает дверь в лабораторию, позволяя читателю наблюдать процесс этого созревания — почти участвовать в выработке окончательного продукта.
Прием, отработанный еще в «венецианской» книге: каждая городская глава получает структуру в соответствии с разными электронными (и, надо думать, бумажными) инструментами, включенными в работу.
Открывается она (как набором ключей, большой их связкой) беглыми черновыми набросками в твиттере (преимуществ два: первое — жесткие ограничения по объему, значит, надо если и не изъясняться формулами, то хватать самое существенное или самое броское; второе — автоматическая датировка записей с точностью до минуты.
Это важно не только в смысле документирования впечатлений: таким образом замеряется еще и скорость ориентирования в новой среде, прослеживаются его траектории. Хоть графики выстраивай).
Далее следует основательное продумывание прожитого, соответствующее формату живого журнала. А в конце — подведение итогов и включение сказанного в большие контексты: диалог с авторами, имеющими какое бы то ни было отношение к тому, о чем идет речь в соответствующей главе (это не обязательно город — это может быть, например, искусство и его восприятие, которые автор обсуждает со Шкловским и Бахтиным), и / или «цитата для послевкусия» (так, например, Равенну автор рассматривает вместе с Филиппом Жакоте, цитируя соответствующую запись из его «Самосева»). И это уже, кажется, формат карманного бумажного блокнота, куда заносятся — чтобы были под рукой — нужные для дела личного понимания записи и выписки.

В результате книга чем-то родственна комментируемой ею самой Италии: сложноорганизованностью и многоуровневостью, тем, что состоит, подобно стране, из текстов-городов, текстов-поселков, текстов-дорог между ними, текстов-остановок на этих дорогах.

Далее — в прямой связи с первым: человек воспринимающий, со своими особенностями взгляда и памяти, со своими пристрастиями, биографическими подробностями, личной памятью и начитанностью (текст прошит цитатами, отсылающими к разным пластам читательского опыта автора, к разным сторонам его ассоциативной сферы), с телесными состояниями… — важен Бавильскому как принципиальная часть наблюдаемого пейзажа (культурного ли, природного, — все равно), от присутствия которого меняется сам пейзаж.
То «личное», которое тщательно изгоняет Муратов, Бавильский инструментализирует. У него ничего не пропадает. Всего человека в целом (самого себя, кого же еще) он берет как оптический прибор для рассматривания (широко понятого) пейзажа и посвящает много усилий тонкой настройке этого прибора. (В результате, правда, именно этот прибор и окажется целью всех усилий. Опять спойлер?)

Да, еще: постановка взгляда, при всей ее важности, — тут только часть дела. Не в меньшей степени «Желание быть городом» — еще и философия путешествия как предприятия, собирание (в ячейки пережитых событий — чтобы крепче держалось) своих соображений о его смыслах. (Вот, попав в задержку рейса при вылете из Москвы в Италию, автор рассуждает: «Задержки или остановки в пути проявляют, выявляют, почти до каких-то материальных величин, густой экзистенциальный замес, оставляя человека один на один даже не с обстоятельствами, но с самим собой».) Теоретически, такие соображения — а их множество — можно было бы собрать в отдельное эссе (сборник таковых), но это было бы чересчур искусственно — не в правилах автора: мысль ему интереснее, будучи растворенной в событиях, в предсмысловых движениях, в ее возникновении из чувственных истоков и вообще из всяких случайных стимулов.
(Шепнуть ли, что такое даже интереснее Италии?)

В конце концов, случись другие стимулы — и мысли были бы другими.

Ну и наконец: путешествие важно автору (в традиционном смысле самопознания, но также и) как предприятие антропопластическое: как система усилий по изменению человеком собственной формы. «Мы прививаем себе эти путешествия, точно оспу. Ставим эксперименты на себе. Добровольно облучаемся чужими излучениями да еще и тратим на это деньги, изучаем свои реакции на снижение уровня инерции, переходящей в невидимую усталость. Способствуем выработке антител, позволяющих превозмогать недорисованность российских просторов».

Поддаться ли все-таки соблазну сказать, что и это (и практика, и рефлексия ее) — куда интереснее многократно описанной другими Италии? В конечном счете, именно Италия тут — при всей ее красоте, значительности, ценности — оборачивается инструментом… Хотя да: наверное, незаменимым.

Вот мы все говорим о зрении да о разного рода оптических метафорах.
А между тем, хотя книга иллюстрирована, в ней, на все ее пять с половиной сотен страниц — ни единой фотографии. И это при том, что автор, как давно знают читатели его блогов, фотографирует, улавливая подробности окружающего мира, постоянно, виртуозно и, дерзну сказать, профессионально, независимо от того, что (в прямой связи с тем, что) принципиально использует при этом исключительно камеру смартфона — никакой сложной техники, все важное может быть схвачено — и схватывается — простыми средствами.
Нет, не увидеть нам на сей раз Италии глазом смартфона Бавильского: все иллюстрации к книге сделал художник и путешественник, знаток Италии Валерий Сировский (и вообще-то они — не столько иллюстрации, показывающие, о чем речь в тексте — будто мы этого и так не видим! — сколько второй сопровождающий голос, собственные сны Сировского об этой стране). И это опять-таки принципиально.

Во-первых, автору важно было сделать слово самоценным, переложив на него и те задачи, которые обычно выполняют несловесные искусства — рисунок, фотография, низводясь тем самым до уровня занятий вторичных, комментирующих. Бавильский два этих потока высказывания разводит, освобождая друг от друга. С собственными визуальными комментариями автора к итальянской экспедиции читатели по сей день имеют возможность познакомиться в социальных сетях, куда Бавильский и во время путешествия, и после него грузил фотографии.
А вот и во-вторых: таким образом книга оказывается разомкнута по отношению к своим контекстам. Она становится частью некоторого гипертекста, у которого есть и словесные, и несловесные компоненты, способные быть воспринятыми и по отдельности. (Вообще, мне кажется, «гипертекст» — одно из ключевых понятий для понимания книги, поскольку в ней как большой гипертекст из разноустроенных компонентов читается и сама Италия: города в ней отсылают к картинам и фрескам (и к фильмам, музыке, текстам), те, в свою очередь — к городам, культура — к природе, а та в ответ — снова к культуре, оригиналы — к комментариям, а те — к новым оригиналам… Внутренний глаз постоянно делает скачки, переключает ракурсы, меняя и объекты видения, и его масштаб, и его скорости. Вся книга, на самом-то деле, один большой, сложный акт чтения: причем не одной только итальянской культуры с ее памятью и ландшафтами, но — тем же взглядом — и культуры русской, читающей, комментирующей, придумывающей Италию.)

При потребности в комментирующем сказанное видеоряде, в опоре на него «Желание быть городом» можно читать параллельно с обильно иллюстрированными блогами автора.
Но это совершенно не обязательно (это не сделает понимание лучше — как, впрочем, и хуже: это сделает его просто другим). Тем более, что, чувствую я, замысел тут состоял еще и в том, чтобы дать читателю его собственную свободу: чтобы по словесным описаниям каждый мог представить себе свою личную Италию, прожить ее как свою внутреннюю форму, отождествиться с ней — и исполнить таким образом собственное, тайное желание быть городом.

Механизм, усваивающий время
Глеб Шульпяков. Запад на Восток. — М.: Эксмо, 2020. — 320 с. (Серия: Гений места. Проза про писателей)


Тексты, составившие новый сборник эссе прозаика, поэта и журналиста Глеба Шульпякова, выходившие в разное время в разных местах и теперь сложенные автором в один тематический комплекс, в каком-то смысле тоже травелогичны. Они не то чтобы о перемещениях в пространстве (хотя перемещения разных типов в каждом из них так или иначе происходят), но пространство во всех этих текстах становится ведущей, организующей фигурой внимания. Подобно Дмитрию Бавильскому (до некоторой, конечно, степени, — смысловые стратегии у этих авторов разные), Шульпяков не столько тематизирует пространство, сколько инструментализирует его, превращает в способ понимания событий и явлений, по существу, непространственных — но при этом вписанных в пространство и способных быть по нему прочитанными. Совсем обобщенно и коротко (с неминуемыми упрощениями) говоря, через пространства он осмысливает время. Прослеживает формы его проживания и накопления, сгущения и затвердевания в предметах.

«Изба, — пишет Шульпяков, — есть механизм, усваивающий время, так мне, во всяком случае, представляется. Естественное старение материала — то, как оседают венцы или замысловато тянется трещина: как уходит в землю валун, на котором крыльцо; как древесина становится камнем, куда уже не вобьешь гвозди, — во всем этом есть время, его равномерное, слой за слоем, откладывание в прошлое. Туда, откуда, как из годовых колец дерево, складываются настоящее и будущее».

Поскольку составом пространств, топосов и локусов, о которых идет речь в книге, распоряжаются скорее едва друг от друга отличимые судьба и случай, чем расчет и план, самое главное здесь — не траектория авторских перемещений (она, если ее выстраивать, выйдет вполне причудливой: «счастливая деревня» автора в Тверской области, на Валдае, и ее окрестности — поезд от Берлина до Бонна — московские улицы — усадьба Берново под Тверью — деревня Вятское под Ярославлем — земля предков автора, Саметь в Костромской области — Кемерово — Углич — Стамбул… словом, можно даже и не выстраивать), а тот принцип, по которому пространство становится способом выявления, собирания, прояснения своих содержаний.

Эти содержания далеко не всегда напрямую связаны с тем, что произошло в месте, актуально проживаемом наблюдателем. Связи тут куда сложнее и опосредованнее.

Так, над судьбой ленинградца Хармса, который «превратил страх в литературу, а литературу — в его документ», Шульпяков размышляет — нет, не в Петербурге, как было бы естественно подумать, но с помощью поезда, несущегося по Германии. Он даже не сразу в этом признается и долго говорит о своем герое без всяких географических привязок — пока не застает себя за мыслью: «…двадцать пять лет назад я не мог и подумать, что буду писать о Хармсе в немецком поезде, потому что и Хармс был под запретом, и границы закрыты, и Берлинская стена казалась вечной. Двадцать пять лет назад никто не мог и подумать, что Берлин снова будет единым городом и что “советская Германия” исчезнет с карты мира, как наваждение. Что наш человек будет свободно перемещаться по миру.

Однако все случилось так, как нельзя было и представить.

Хармс издан. Берлин свободен, я еду в немецком поезде».

Так мысль о Хармсе и главных темах его жизни оборачивается рефлексией об истории ХХ века, об истории вообще, о непредсказуемости ее хода, о том, как меняется во времени восприятие текстов, о страхе и свободе. («Хармс минус страх есть чудачество, эксцентрика. Свобода складывать сюжеты и жесты без логики. Именно так воспринимают Хармса сегодня, именно так хотели его воспринимать и мы в студенчестве. Когда все снова, как после 1917-го, разорвалось, разлетелось и по-новому сошлось, и перемешалось. Когда жизнь в Москве стала непредсказуемой, когда привкус абсурда витал в воздухе».)

Казалось бы, какое отношение все это имеет к поезду, пересекающему расстояние «между двумя столицами Германии» — расстояние между которыми «почти как между Москвой и Питером», что само по себе наводит на мысли о русской истории? К пространствам за окном, надо думать, — не очень большое. Но, видимо, несущийся по ним поезд помог соединить ассоциативной связью то, что до тех пор не соединялось. И чтобы понять и прочувствовать все это именно так, именно в той связи, какая стала видна тогда, — необходимо было ехать в немецком поезде.

У Москвы своя смысловая картография. Улица Куусинена приводит Шульпякову на ум жившего там поэта Евгения Рейна, Новый Арбат от почтамта до Дома книги возвращает памяти девяностые годы и тогдашних собратьев автора по торговле на книжном развале, их человеческие типы, их судьбы. А Петровка и Столешников переулок — конечно, надо было пройти по ним одним сентябрьским утром, чтобы в полной мере прочувствовать порождаемые ими в человеке смыслы — выводят его на тему ностальгии, ее природы, тоски по утраченному, несбывшемуся и невозможному: «Ностальгия — это, конечно, еще и тоска по себе. <…> Можно потерять страну, закопать талант, можно оставить привычное окружение, забыть знакомых и разойтись с близкими, но в этом не будет ностальгии. Ностальгия рождается в тот момент, когда мы чувствуем, что теряем собственную цельность, чувствуем невосполнимость. Ностальгия — это тоска по внутренней полноте и равновесию, по законченности внутренней картины. Примирить то, что распадается на части, вспомнить то, чего не было». Через русскую провинцию он, понятно, читает русскую историю и русские судьбы: целый раздел в книге посвящен местам, связанным с разными яркими людьми, по преимуществу писателями, — скорее, впрочем, людям и уж во вторую очередь — местам их обитания: Николай Гнедич и Петербург, Пушкин и Кавказ, другой Пушкин — Василий Львович — и Москва, Батюшков — и снова Москва, директор Публичной библиотеки в позапрошлом столетии Алексей Оленин и опять-таки Петербург, Александр Островский и костромская деревня Николо-Бережки, где он похоронен… Пространство — по большей части только повод говорить о человеке. Только возможность задать человеку систему координат. Его самого почти не видно.

Но есть в книге одно пространство, в некотором смысле, привилегированное. Точка всех отсчетов. Это — деревня в тверской глуши, где у автора есть дом, и эссе о которой, на правах большого эпиграфа, открывает книгу. Она — оптический прибор совсем особого свойства. Да, у нее есть собственная тема: с помощью своей деревни автор рассматривает прежде всего трагизм и нелепость (одновременно, неразделимо) удела человеческого. Но не только — а, пожалуй, даже и не в первую очередь.

Заодно становится ясным, что пространство и взаимодействие с ним человека — это не про путешествия вообще. Путешествия — всего лишь частный случай такого взаимодействия. И далеко не самый значительный.

По крайней мере, очень похоже на то, что для Шульпякова теперь, после того, как он объездил добрую половину света (так что тут ему вполне можно верить — ему есть с чем сравнивать) самыми интересными и содержательными оказываются места, в которых не происходит как будто бы ничего — в смысле, ничего выбивающегося из рутинного порядка жизни. Именно в таких местах со сглаженным событийным рельефом, удаленных от всего, что мнит себя центром (чего бы то ни было), куда даже и мобильная связь не всегда дотягивается, особенно ясно видны — не заслоняемые событиями и впечатлениями, не зависимые ни от каких перемещений по лицу земли (впрочем, иногда способные быть уловленными с их помощью) — основы существования, его большие константы. Книга, по существу, — о них.

«Мой деревенский быт незначительный, но докучный. Серьезных дел нет, но натаскать и вымести, заткнуть и высушить, приподнять и подпереть, заменить и настроить, протопить — и так далее, и так далее. Вот соседка Таня в лес пошла — а вот уже возвращается с полной корзиной. Только что улетучился с поля утренний туман, пористый и прозрачный, — как с другого конца уже наползает густой вечерний. Но странное дело, это необременительное, быстрое время, наполненное незначительными мелочами — время, утекающее незаметно и безболезненно, — оставляет в тебе ощущение весомости и значимости. Никакими подвигами не отмеченное, оно не уходит в песок, не проходит даром — как то, городское время. А попадает прямиком в прошлое, в его подпол, где и накапливается, зреет…»

Locations of visitors to this page

Карта Памяти. Ольга Брагина о моих книгах "Красная точка", "Желание быть городом". Литерратура, 01.06.21: https://paslen.livejournal.com/2590014.html

О. Балла "Диалог с пространством", "Дружба народов", 21, № 1: Травелоги Бавильского и Шульпякова: https://paslen.livejournal.com/2553071.html

Дмитрий Бавильский: «Никакой Италии не существует»: беседа с Ольгой Балла о моей книге "Желание быть городом" на "Текстуре" (2018): http://textura.club/italii-ne-sushhestvuet/

Дмитрий Бавильский: "Итальянские города, вступая с тобой в диалог, дают ровно столько, сколько у них просишь": беседа с Дарьей Кожановой на сайте "Прочтение": https://prochtenie.org/geo/30294?fbclid=IwAR3QjkF3Q3OkjG1h153J4Kz5RbwlRdsREF5_udTFhSZG3JAbIRyOLdw4Yq8

Дмитрий Бавильский: "Путешествия напоминают болезни, которые надо вылечить". Беседа с Ариной Буковской на "Литературно" https://literaturno.com/interview/dmitrij-bavilskij/

Моё интервью Ольге Девш в журнале "Дегуста": "Наше время способно видеть Джоконду лишь за стеклом и в толпе" https://paslen.livejournal.com/2491779.html

Статья Ольги Балла о моей книге "Желание быть городом" ("НЛО") в "Учительской газете": https://paslen.livejournal.com/2474276.html

Рецензия писательницы Анны Берсеневой на мою книгу "Желание быть городом" в "Новых Известиях": https://paslen.livejournal.com/2478549.html

Рецензия Ольги Балла на мою книгу "Музей воды: венецианский дневник эпохи твиттера", "Знамя", 17, № 3: https://paslen.livejournal.com/2156723.html

Илья Кочергин "Надеть город как пальто": рецензия на "Желание быть городом", "Знамя", 20, № 12:
https://paslen.livejournal.com/2538915.html
Tags: я
Subscribe

Posts from This Journal “я” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments