paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Моя рецензия на «Гёте: жизнь как произведение искусства» Рюдигер Сафрански, "Знание/Сила", 12, 2020

Если поверить определению Сафрански, что в книге этой он занимается изучением жизни «последнего универсального гения», важно понять в чем же заключается гений Гёте?
Не только же в том, что было пережито и написано, сделано и перечувствовано тогда – ведь что нам, ныне живущим, Гекуба двухсотвековой давности?

Умный автор уже в первых строках предисловия мотивирует читателя своего монументального тома, на который же нужно еще решиться (если читать его не пристально и системно, могут уйти месяцы непосильного труда), так: «Эта книга – попытка понять себя через описание жизни и творчества гения и изучение на его примере возможностей и границ искусства жизни…» (16)

Потому что подзаголовок этой биографии – «жизнь как произведение искусства» должен настраивать на концептуальное обобщение гениальной жизни, изученной вдоль и поперек, тем более, что начало этому процессу положил сам Иоганн Вольфганг своими воспоминаниями и дневниками, переписками, изданными еще при жизни, а также объемными архивами.

В случае с такими глыбами из разряда «отцов человечества», породивших библиотеки второисточников, важна не еще одна книга, написанная на основе других книг (что чаще всего и случается), но оригинальное повествование, ценное само по себе, вне фигуры изучаемого объекта.



Goethe_work.indd

Гете задал массу архетипических схем общественного бытования – все то, что кажется нам теперь привычным и будто бы взявшимся из воздуха: от жизни в усадьбе, наполненной постоянными гостями, пришедшим поклониться гению всех времен и народов до особенностей функционирования публичного интеллектуала при небольшом дворе, фигуры национального достояния.

Придворные любимцы существовали и ранее – при дворцах и замках итальянских, французских или островных феодалов, однако, кажется, впервые придворный деятель, занимающий важные посты и обладающий первоочередными званиями, становится достоянием не только «узкой кучки придворных», но и «широких слоев читающей публики».

Так как «период бури и натиска» как раз и выпадает на очередное межграничье формаций, порождающих небывалые раньше условия для самореализации мыслителей и поэтов.

Именно «с Гете начинается культ автора. Фигура автора затмевает славу произведения, а его жизнь отныне сама воспринимается как своего рода произведение искусства. Такому представлению способствовала и личная харизма Гете, однако же по сути оно возникало из характерной для «Бури и натиска» идеи, что творческий потенциал первичен по сравнению с формами, в которых он находит свое воплощение…» (168)

Кажется, именно это и имеют ввиду, когда говорят о людях, опередивших свое время.

Во-первых, это ведь «Вертер» «положил начало новой эпохи, что до него не удавалось сделать ни одному литературному произведению» – этот роман, трактуемый Сафрански как книга о воздействии изящной словесности и силе воображения, открыл субъективность как таковую.

Роман показал людям тайные возможности «внутренней свободы»: «Гете излил свою душу, тем самым, совершив революцию в литературе. До этого душевные откровения регламентировались церковью и общественной моралью. Теперь эти строгие правила относительно раскрытия душевных переживаний были сняты. Каждому хотелось, как Вертер, свободно и оригинально судить и говорить обо всем – о любви, браке, нравственности, религии, искусстве, воспитании детей, безумии и государственных делах. У человека должна быть возможность говорить обо всем, что его заботит и тяготит…» (166)

Однако, почему же, если теперь можно судить обо всем, что важно и интересно, свобода все равно не лишается тайны?

«Потому что свободу нельзя объяснить – ею можно только жить. Любое объяснение приводит к тому, что свобода исчезает, и остаются лишь причинно-следственные связи. Достаточные основания…» (166)

Этот пассаж о сокровенности внутренней свободы, ярким примером которой был тайный советник Гете, важен, чтобы показать самостоятельность книги Рюдигера Сафрански, использующего реалии чужой жизни для инсталлирования в текст собственных формул и умозаключений.

Важный момент этой книги заключается в том, что великий человек оказывается поводом для оригинальных интеллектуальных конструкций – жанровых или смысловых.

Судьба классика должна отвечать на вопросы современности, а иначе не стоило бы огород городить, тем более, что, во-вторых, некоторые повороты биографии Гете Сафрански с легкостью пришпиливает к реалиям XXI века. Уже на первой странице предварительных замечаний он вспоминает соцсети, «звездный час конформизма»: «Гете был теснейшим образом связан с общественной и культурной жизнью своего времени, но при этом сумел остаться самим собой. Его жизненным принципом было принимать в себя лишь столько внешнего мира, сколько он может вместить и переработать…» (15)
«О физиологическом обмене веществ мы уже кое-что знаем, но что такое хороший интеллектуально-эмоциональный обмен веществ – этому мы можем научиться у Гете. Как и тому, что помимо физической иммунной системы нам нужна еще и интеллектуальная и душевная внутренняя защита. Человек должен знать, что он хочет впустить в себя, а что – нет. Гете это знал, и в этом тоже заключается его жизненная мудрость…»
Главы, посвященные особенностям функционирования княжеского двора в Веймаре, напоминающие мне некоторые другие придворные мемуары (вроде воспоминаний Сен-Симона), показывают как, собственно, Гете боролся с необходимостью одновременно быть зависимым царедворцем и свободным сочинителем.

Эта раздвоенность напоминает проблемы нынешнего социального давления, хоть и выраженного в других формах, но, по сути, оставшегося прежней дискомфортной болезнью роста социальной адаптации.
«“Как, еще живя в отцовском доме, я не допускал и мысли соединить явления духа и юридическую практику, так и теперь я держу на расстоянии тайного советника и свое другое Я, не позволяя тайному советнику окончательно одержать верх”. Гете даже как будто гордится тем, что довольно ловко справляется с этой двойной жизнью. Так, своему другу Кнебелю он признается, что, жалуясь на чрезмерную загруженность делами, он ограждает себя от докучливых посетителей и находит время для себя. Или же раз в неделю он устраивает “большое чаепитие”, тем самым отдавая “дань светскому общению”…» (312-313).
Опередивший время легко вписывается в круг актуальных трендов, остается только соединить прошлое и настоящее.

Финал последнего романа «Годы странствий Вильгельма Мейстера» открывается подборкой афоризмов «Из архива Макарии», где один звучит так: «Ибо когда мы сравниваем себя с древними, когда не из праздного любопытства, а ради собственного образования созерцаем древность, то как бы впервые начинаем по-настоящему ощущать себя людьми». (406)

Переклички между тем, «что было» и «как стало» украшают, впрочем, любое повествование, снимая с читательского самомнения стружку неповторимости.

В письме к Цельтеру от 06.06. 1825 тайный советник сетует, что теперь «молодые люди слишком рано пробуждаются, а затем их подхватывает вихрем времени. Богатство и быстрота – вот чему дивится мир и к чему стремится каждый. Железные дороги, ускоренные почты, пароходы и всевозможнейшие средства сообщения – вот чего ищут образованные люди, стремясь к чрезмерной просвещенности и в силу этого застревая в посредственности…» (642)

Да, судьба Гете единична и неповторима, однако портретная четкость ассоциаций, закрепляющих предыдущий опыт с лицом конкретного человека, позволяет лучше усвоить пройденный материал.

И даже сейчас, в этой беглой рецензии мне кажется важным извлечь из книги именно те фрагменты, которые способствуют передаче чужих наработок.

Чужим делиться просто и легко: «…индивидуальное всегда связано с самым сильным чувством бытия, и поэтому человек нуждается в следах индивидуальности посредине надындивидуального, общественно-исторического мира. “Мы любим только индивидуальное; отсюда и великая радость от портретов, исповедей, мемуаров, писем, анекдотов, оставшихся от умерших, даже самых незначительных людей.” К этому же списку относятся и биографии. “Историка, – читаем мы в одной из черновых записей к автобиографии, – нельзя упрекнуть в том, что его интересуют результаты; однако при этом <…>теряется отдельный человек”. Поэтому люди и читают биографии, “ибо живут с живыми”…» (533)

Тем более, что идеально задокументированная история «последнего универсального гения» дает все возможности показать как конкретные черты конкретной личности претворяются в дела, повороты судьбы и особенности творений.
«Гете предугадывает здесь то, что в полной мере раскрылось лишь в наш век технических коммуникаций и массовой информации, а именно несоразмерность реакции в ситуациях, когда искусственные приспособления искажают соотношение далекого и близкого. Так, воспроизведенная в СМИ далекая опасность переживается как непосредственная угроза, вызывающая страх. Чтобы обеспечить правдивое ощущение отдаленности событий, Гете имел обыкновение откладывать свежие газеты в сторону и читать их спустя несколько дней. Он не сомневался в том, что удаленные друг от друга жизненные миры существуют одновременно лишь в абстракции. Проживая в разных местах, мы живем и в разном времени, а когда мы узнаем что-то, что произошло далеко от нас, то это событие заканчивается прежде, чем до нас доходят новости о нем. Так Гете из своей эпохи предупреждает нас об опасности расширения границ личной сферы, что для современных людей является скорее правилом, чем исключением…» (502).
Кстати, обороты, вроде «из своей эпохи предупреждает нас» или же «он не сомневался в том» говорят о сублимации беллетристического подхода – одной из важнейших нитей натяжения биографического дискурса, состоящего из целого букета пересекающихся дискурсивных полей.

Занимательное литературоведение и остроумная герменевтика в них должны на равных сосуществовать с реконструкцией историко-культурного контекста и правильно дозированным источниковедением.

Впрочем, архетипы, запущенные Гете в культурный обиход, не исчерпываются одним или даже двумя историческими периодами.
Усвоенные и переваренные культурой до полного формообразующего неразличения, они бесперебойно работают до сих пор.

И теперь, когда мы размышляем о функционировании домов творчества, куда следует уединяться для того, чтобы поработать в тишине или же думаем о судьбе Мустая Карима и Давида Кугультинова, на втором плане возникает мерцающий образ первого олимпийца пока еще не объединенной Германии.

Помимо институциональных (или же, к примеру, естественнонаучных) открытий, гений Гете заключается в трансляции нормы.

Не только эстетической, но и психологической, что важно как раз для биографии, занимающейся описанием реакций на судьбоносные раздражители.
Тех реакций, которым можно и даже нужно следовать отныне.

Дело даже не в нормированности эстетики классицизма, к которой Гете себя относил («эпоха классики», раздел первого тома его поэтического собрания сочинений выглядит, в этом смысле, весьма символическим, объясняя дальнейшее неприятие Иоганном Вольфгангом романтиков и всей дальнейшей культуры-литературы, возникшей уже после его смерти, но прогнозируемой им в своих интенционально избыточных предчувствиях), а в реагировании на вызовы времени и судьбы.

Норма – это то, что совпадает с очертаниями реальности, психологической или материальной, не особенно выбиваясь из границ (оттого-то и норма), что, может быть, хорошо для «стиля жизни», но не для наполнения текстов, становящихся прозрачными сосудами, зависимыми от качества наполнения.

В стихах и прозе Гете меня всегда занимала нейтральность тона.
Сафрански называет его «беспристрастным стилем своих оптических исследований» (380).

Все начинается с первого тома собрания сочинений, занятого стихами, которые (возможно, дело здесь заключается в особенностях русских переводов) написаны так, как должны были быть написаны стихи гениального олимпийца. Когда каждое слово – кирпич, поставленный на единственно возможное ему место, без каких бы то ни было акцентов или же минимальных ударений (стилистических, смысловых).

Такие стихотворения можно, подобно моткам ниток или проволоки, разматывать в бесконечное количество интерпретаций (лучшие страницы тома Сафрански посвящены как раз анализу текстов Гете: автор интерпретирует их свежо, остроумно и по-современному), но, при чтении, они проглатываются без усилия, постоянно норовя скатиться в гладкопись.

Из писателей, ставших знаковыми в русской культуре, то есть, разбухших в фигуры гораздо шире собственных творений, так бесцветно писал разве что (и это самая первая моя ассоциация) Максим Горький.

Сам Гете явно интереснее своих сочинений.

Неслучайно биография «Жизнь как произведение искусства» заканчивается фразой из его письма Рейнхарду от 22 января 1811 года: «Я вспоминаю при этом польстивший мне упрек одного друга молодости, который сказал мне однажды: то, как ты живешь, лучше того, что ты пишешь; и я был бы рад, если бы так было и по сей день…»

Но штука в том, что второй том стереотипного собрания сочинений классика уже содержит «Фауста», над которым Гете работал всю жизнь (первые наброски предшествуют даже «Страданиям юного Вертера», сделавшим начинающего литератора всемирно известным, а финальные правки в драматическую трагедию Иоганн Вольфганг вносил в самые последние свои недели) и который принадлежит прямо противоположной тенденции: форма самого важного творения Гете, словно бы сшитого из разномастных, разноцветных лоскутков, наживуленных на белую нитку (словосочетание «красная нить» будет придумано поэтом гораздо позже, став лейтмотивом романа «Избирательное сродство») есть пример неповторимой (одноразовой) формы.

Он же писал «Фауста» наскоками, зависимый от внешних и внутренних обстоятельств.

Так, например, Шиллер внес массу поправок в уже написанный текст и выдал сколько-то там предложений по второй части, к которым Гете, между прочим, внимательно прислушался, продолжая моделировать своего гомункулуса из разноцветных кусков да заплаток.

Таким же, кстати, вышел и последний его роман, современниками при публикации совершенно не понятый.

Автор успел сделать вторую редакцию «Годы странствий Вильгельма Мейстера», где разнородность частей и всех составляющих (Сафрански называет это «открытостью формы») была только усилена «за счет включения в роман максим и размышлений, объединенных в главах «Из архива Макарии» и «Размышления в духе странника".

В беседе с канцлером Мюллером Гете объяснял, что глупо “пытаться выстраивать систему и анализировать целое”, ибо роман представляет собой “агрегат”.
Его агрегатный характер он не считал недостатком, а видел в нем подтверждение особой реалистичности.

В этой книжице, – пишет он Рохлитцу, – как в жизни: в совокупности целого есть необходимое и случайное, главное и то, что присовокупляется к главному, что-то удается, что-то разваливается, отчего произведение приобретает своего рода нескончаемость, которую невозможно охватить и выразить в понятных, разумных словах.
Наиболее правильный подход к такого рода произведениям – это внимание к “выбивающимся из целого деталям.” Последуем этому совету
…» (582 – 583)

Метод Рюдигера Сафрански как раз и отличается вниманию к деталям, отмытым от хрестоматийной копоти, их набору и перекомпоновке.

Важно уметь находить поживу в прошлом, прочитывать его с кочки зрения сегодняшнего дня.
Находить не параллели (скорее всего, они будут поверхностными и неверными), но основания, за которые интерес мог бы зацепиться – ведь как Гете формулировал в «Годах странствий Вильгельма Мейстера», «всякая разумная мысль уже приходила кому-нибудь в голову, нужно только постараться еще раз прийти к ней…» (8, 247)

Серия «Интеллектуальных биографий», публикуемых издательским домом «Дело» словно бы вырабатывает для всех жизненных историй единый формат совмещения разных жанров в одном тексте, «отчего произведение приобретает своего рода нескончаемость» постоянных переключений дискурсов и формообразующих подходов.

Отчасти это напоминает модус «новой критики», интерфейс которой максимально загружен дополнительным функционалом – чтобы монументальный том этот мог заинтересовать даже тех, кто Гете никогда не интересовался.

Такой универсальный подход – из самых сложных, так как обязывает к одновременной демонстрации самых разных интеллектуальных эквилибристик.

Причем все они должны быть одинаково размяты – перекос в одну из сторон чреват нарушением пропорций.

И это почти стандарт для тех, кто устал от условностей фикшн и от выхолощенности нон-фикшн.

Скорее всего, он обращен к читателю, нуждающемуся в каком-то третьем пути, подвижном и пока все еще не окаменевшем от штампов и собственных стереотипов.

Еще одна биография Гете, даже супер-пупер концептуальная, вряд ли будет востребована с таким же упоением, как живое письмо, которому все равно над кем размышлять и кого перемалывать, если, конечно, знания позволяют – их предварительная подготовка, ну, и, разумеется, уровень авторской автономности, помогающий не замечать наработанного предшественниками, а отбирать для повествования лишь самое ценное.

Locations of visitors to this page


Рюдигер Сафрански «Гёте: жизнь как произведение искусства». Перевод с немецкого Ксении Тимофеевой. Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018, 704 стр. («Интеллектуальная биография»)

Впервые полностью опубликовано: http://znanie-sila.su/magazine/12-2020?fbclid=IwAR08IIOTEBQsA9BSw88SvX88HOqdi9oaqhH6fjYM8iz3ODF1e0Jn0l6pTtU
Tags: дневник читателя, монографии, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “монографии” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments