paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Из ворот тюрьмы"... Роман Ивана Тургенева "Дым"

Что может интересовать нас в старомодных книгах позавчерашнего столетья? Особенно после того, как из них давным-давно испарилась жгучая актуальность, которой в «Дыму», из-за «карикатурного плана», может быть, больше, чем в предыдущих тургеневских романах?

Потомкам важна, видимо, основная фигура сюжета, являющаяся у классиков (оттого и в каноне, что умеют выйти «за скобки времени») самодостаточной и взятая вне остальных составляющих – то, насколько правдиво и психологически правдоподобно, насколько точно он извивается.

Примерно так Дмитрий Писарев и объяснял в «Старом барстве» очарование только что вышедших первых томов «Войны и мира»: «Эта правда, бьющая живым ключом из самих фактов, эта правда, прорывающаяся помимо личных симпатий и убеждений рассказчика, особенно драгоценна по своей неотразимой убедительности…», IV, 371

Злоба дня связана с политикой и общественными новостями, с изменениями и появлением новых реалий, отлавливание которых когда-то считалось особой доблестью.

Ведь еще в 1976-м году, когда выходило собрание сочинений Тургенева, которым я теперь пользуюсь, комментарии его полностью солидаризовались с прочтением «Дыма», предложенным Дмитрием Писаревым, как если и не единственно возможным, то преимущественно правильным.

В открытом письме Тургеневу, спрашивавшему мнения о только что вышедшем «Дыме», революционно-демократический критик, незадолго до своей трагической гибели, вспоминал Базарова, который, будь именно он типологическим предшественником Литвинова, мог бы выразить авторскую задачу служения родине с большей определённостью.
«Вы смотрите на явления русской жизни глазами Литвинова, вы подводите итоги с его точки зрения, вы делаете его центром и героем романа, а ведь Литвинов – это тот самый друг Аркадий Николаевич, которого Базаров безуспешно просил не говорить красиво. Чтобы осмотреться и ориентироваться, вы становитесь на эту рыхлую муравьиную кочку, между тем как в вашем распоряжении находится настоящая каланча, которую вы же сами открыли и описали…», IV, 424 Вот и Григорий Евлампиевич Благосветов, критик демократического направления (учитель дочки Герцена и один из участников «Земли и воли», погуглите), под псевдонимом Г. Лукин возмущался тем, что Тургенев «опустился до точки зрения Литвинова, заслонив правдиво-реалистическое изображение социальных конфликтов эпохи романической историей бесцветного “героя” романа…» (IV, 456)

Современникам люто не нравится демонстративно заурядный Литвинов, захваченный своими любовными страстями, явно ведь мелкобуржуазными и непристойными, хотя от резонеров, вроде Рудина или Базарова, именно он отличается реальной пользой, приносимой им людям, а также гипертрофированной честностью, едва не приведшей его к гибели.
Ведь «людям положительным, вроде Литвинова, не следовало бы увлекаться страстью; она нарушает самый смысл их жизни», 133
«Сам Литвинов хотя кончил тем, что отдал большую часть земли крестьянам исполу, т.е. обратился к убогому, первобытному хозяйству, однако кой в чем успел: возобновил фабрику, завел крошечную ферму с пятью вольнонаемными работниками, – а перебывало их у него целых сорок, – расплатился с главными частными долгами… И дух в нем окреп: он снова стал походить на прежнего Литвинова», 161
Это похоже на гипноз и на заговор чувств, но с тех пор «Дым» так ведь и воспринимался не очерком бешеной (безумной, безграничной) страсти в духе Пруста, но как антилиберальный и антидемократический памфлет, полный идейных противоречий.

Хотя, если совсем уж честно, то читателей в «Дыме» привлекали отнюдь не карикатуры на членов «кружка Огарёва» и «мысль народная», но вполне конкретная история о разрушительной силе любви.



Дым Тургенева

Оставляя роману одну психологию (и повышая, таким образом, значение эстетических элементов текста), хрестоматия переводит «Дым» совершенно в иное агрегатное состояние – обученный, облучённый многочисленными вводными, не знакомыми ровесникам автора, современный читатель перемещает книгу в совсем иное умозрительное пространство ощутимо эстетского (когда важнее всего оттенки и полутона разночтений) фабульного «надрыва», помещая его на полке где-то между Набоковым и Достоевским.

Причём, именно в таком, обратном, порядке, поскольку сначала в глаза бросается взвинченный стиль повествования – для Тургенева неожиданно беглый, подвижный, избыточно подробный и дробный, сочащийся деталями и постоянной сменой второстепенных персонажей, устраивающих здесь что-то вроде «кадрили литературы», но до конца так и не прописанных, существующих в состоянии вечного подмалёвка.

Точно Тургенев сменил живописную технику, оставив акварельный абрис лишь Татьяне – «русской душой» невесте Литвинова, получившей отставку, после того, как судьба сталкивает его в Баден-Бадене с Ириной, предательницей чувств из былой юности.

Набоковщина начинается здесь с текучих форм плакучей ивы особенно изощрённого (практически поэтического) синтаксиса, чтобы затем плавно перейти к странной фабульной конструкции, модернистской уже практически, состоящей из отражений и обманок, двойников, каскадов ложных надежд, пошляков и всепобеждающей силы любви.

Но «акварель», которую сам Набоков считал важнейшим свойством тургеневской прозы («…эти мягко-окрашенные, небольшие зарисовки, до сих пор восхищающие нас, искусно вкраплены в его прозу и больше напоминают акварели, нежели сочные, ослепительные фламандские портреты из галереи гоголевских персонажей…», 139) окончательно не уступила места новым техникам живописания, поэтому «Дым» ближе к книгам не Набокова даже, но Владимира Сирина.
«Эти цитаты – чудесные образцы его густой, как масло, великолепно размеренной прозы, так хорошо приспособленной для передачи плавного движения. Та или иная фраза у него напоминает ящерицу, нежащуюся на теплой, залитой солнцем стене, а два-три последних слова в предложении извиваются, как хвост», 145
Так, впрочем, размеренно и плавно, продолжает развиваться стиль и формат романов Тургенева вплоть до «Отцов и детей», неадекватный приём которых у передового русского общества ломает естественное русло развития тургеневского творчества.

Оторопь, вызванная полемической дискуссией на повышенных тонах о Базарове как о карикатуре на «лучших людей» страны, для слишком многих разрушавшая демократическую репутацию Тургенева, заставляет его искать альтернативы привычному, реалистическому (то есть, поверхностному, сугубо внешнему, показанному извне) повествованию.

Он начинает добавлять в акварель и в масло дополнительную экспрессию, смазывающую четкость изображения, и вполне модернистский импрессионизм в духе некоторых, особенно подвижных, сцен «Анны Карениной».

Баден-Баденские сцены кажутся то ли сиквелом, то ли приквелом «Игрока» Достоевского, тоже ведь до потолка забитого нелепыми «нашими».

Достоевщина гнездится тут внутри набоковщины избыточной экспрессией, странными психологическими вывертами и душевной грязцой, увлекающей персонажей в водовороты падения в безвозвратные бездны.

Одни (главный идеолог романа Потугин, немотивированно преследующий Литвинова и растерявший остатки воли, не в силах противиться бездонной страсти к падшей Ирине) попадают в них навсегда, другим, вот как Литвинову или Татьяне Шестовой, удаётся из этой черной дыры выбраться.

В отличие от временщиков, главные герои удерживаются на самом краю, благодаря мужеству и внутренней силе, между прочим, совершенно никак не связанной с их общественно-политическими взглядами.
Возможно, даже из-за их отсутствия.

И это, конечно, не только идеологическое, но и композиционное, тематическое новшество, сдвинутое в сторону «воспитания чувств».

Нет ничего более стойкого, чем зыбкие и подвижные материи, изменчивые каждую секунду: мгновенно забываемые, они сейчас же возвращаются реинкарнациями и инвариантами.

Для того, чтобы чётче вписать лейтмотив «дыма» в мотивную структуру книги, Тургенев дает развернутое описание того, как Литвинов, стоя у окна, наблюдает движение поезда, уносящего его из Германии в Россию.

Это одна из самых эффектных и изысканных ящерок и у самого Тургенева и среди других описаний железной дороги, сближающих «Дым» с, к примеру, «Анной Карениной» или со стихами Ивана Жданова, фиксирующим правду наблюдений конкретной минуты.
«Ветер дул навстречу поезду; беловатые клубы пара, то одни, то смешанные с другими, более темными клубами дыма, мчались бесконечной вереницей мимо окна, под которым сидел Литвинов. Он стал следить за этим паром, за этим дымом. Беспрерывно взвиваясь, поднимаясь и падая, крутясь и цепляясь за траву, за кусты, как бы кривляясь, вытягиваясь и тая, неслись клубы за клубами; они непрестанно менялись и оставались те же… Однообразная, торопливая, скучная игра! Иногда ветер менялся, дорога уклонялась – вся масса вдруг исчезала и тотчас же виднелась в противоположном окне; потом опять перебрасывался громадный хвост и опять застилал Литвинову вид широкой прирейнской равнины. Он глядел, глядел и странное напало на него размышление… Он сидел один в вагоне: никто не мешал ему. «Дым, дым», – повторил он несколько раз; и всё вдруг показалось ему дымом, всё, собственная жизнь, русская жизнь – всё людское, особенно всё русское. Всё дым и пар, думал он; всё как будто беспрестанно меняется, всюду новые образы, явления бегут за явлениями, а в сущности всё то же да то же, всё торопится, спешит куда-то – и все исчезает бесследно, ничего не достигая, ветер подул – и бросилось все в противоположную сторону, и там опять же безустанная, тревожная и – ненужная игра…», 158
В этом отрывке Тургенев трижды ставит знак равенства между дымом и паром, максимально диффузным агрегатным состоянием воды, самым неуловимом и неподвластном ловле, искажающим не только пропорции, но и восприятие процесса струения.

Механизированные артефакты, сотворённые человеком, одухотворяются, подменяя более привычные акварели природы.

Дым Тургенева

«Неудачному», смазанному «Дыму» соответствует поразительный и небывалый для Тургенева расклад – счастливый исход любви, складывающейся поначалу несчастливо и с надломом.

При том, что, пройдя серьёзные испытания и даже временный разрыв, Литвинов и Шестова соединяются именно в России – на территории, как нам известно из предыдущих романов Тургенева, безблагостной.

Карикатуры на воинственных краснобаев, извергающих потоки идеологизированной лавы и сгущенные до бесовской метели, оттеняют, должны оттенять возвышенную природу любви, образующей вокруг человека ореол частного пространства.

Несмотря на то, что любовь тоже ведь бывает разная – как правильная (Татьяна), так не верная, а именно плотская и земная (Ирина).

Иронические оттенки и отдельные язвительные пассажи, заставлявшие вспомнить, например, особенный реализм Диккенса, и раньше подсвечивали нарративные композиции Тургенева, добавляя окружению Базарова или Инсарова, а то и самому Рудину или Лаврецкому толику лишней объёмности, однако именно в «Дыме», в самом начале его, гротесковые, гротескные искажения вступают мощным симфоническим фронтом с единоначалием всех духовых, как деревянных, так и медных.

Любовь Литвинова как раз и возникает внутри этой додекафонии, чтобы постепенно очиститься от искажений и, подобно Венере на картине Боттичелли, выйти на цветущую землю из прохладной воды отчуждения.

Памфлет уступает место лирике, оттеняет ее и служит вполне конкретным замером силе чувств: чем сильнее бушуют любовные страсти внутри конкретного человека, тем острее и интерактивнее общественный фон, окружающей ревнивца.

В отличие от сиюминутных подтекстов, любовь – «слово, что знают все», понятно на все времена.

Классическое искусство – искусство отбора не только в синхронии (правильно найденного героя, четко отобранных говорящих деталей и точно разыгранного конфликта), но и в диахронии, в постоянном отборе произведений, все еще вызывающих интерес.

Актуальное искусство не отфильтровано (времени пока не было), хорошее нем не отделено в нем от дурного, наносного, навязанного, поддельного, из-за чего каждый поневоле становится экспертом, оценивающим очередную новинку.

С классикой же иная, противоположная, сложность: многолетний и насыщенный, едва ли не материализовавшийся в наших ощущениях радиоактивный след восприятия, генеральных интерпретаций и репутаций, слишком долго казавшихся объективными, а теперь заслоняющих суть и остатки живого, заедающих чужой век.

Тоже самое, кстати, происходит с портретами великих писателей, превращенных веками поклонений в памятники самим себе.

Сложно представить бородатых людей из антологии трепетными и уязвимыми от обстоятельств, помещенными в необходимость постоянного выбора, еще, между прочим, более жесткого и судьбоносного, нежели у нас.

Субстанция «дыма» ведь ещё и про это: современники Тургенева (кстати, это ведь именно Писарев и отвечает за такую трактовку) понимали название и несущую метафору книги как констатацию того, что слишком уж много вокруг примазавшихся к «благому делу освобождения всего человечества», не говоря уже о «лагере крепостников», славянофилов и прочих пережитков прошлого.

Теперь дым – всё то, что проходит и прошло, как белых яблонь цвет, отцвело навсегда и дано лишь в личных ощущениях, вызываемых старинными стандартами качества: сегодня Тургенев оказывается, в первую очередь, экзистенциальным писателем, так как, прежде всего, изображает тщету всего сущего, какой бы мощью, идеологической или любовной, она заряжена ни была.

Все проходит и даже тот самый дым пройдет, что поедом ест нам ныне глаза.

Дым Тургенева

Locations of visitors to this page


Роман Ивана Тургенева "Рудин": https://paslen.livejournal.com/2500468.html

Роман Ивана Тургенева "Дворянское гнездо": https://paslen.livejournal.com/2502258.html

Роман Ивана Тургенева "Накануне": https://paslen.livejournal.com/2504825.html

Роман Ивана Тургенева "Отцы и дети": https://paslen.livejournal.com/2507774.html

Роман Ивана Тургенева "Дым": https://paslen.livejournal.com/2510753.html

Роман Ивана Тургенева "Новь": https://paslen.livejournal.com/2513819.html
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “дневник читателя” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments