paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Двухтомник мемуаров Александра Гладкова "Мейерхольд" с включением "Встреч с Пастернаком", 1990

Обожаю находить в интернет-книжных дешевые шедевры. Накопишь таких раритетов на бесплатную доставку и выписываешь для долгих осенних вечеров, так как на карантине вечера удлиняются прямо пропорционально количеству выявленных случаев заражения…

…а ведь впереди ещё зима, целая, и пока невредимая, вот и следует запасаться, пока трамваи ходят.

За дневниками Александра Гладкова (главная известность которого заключается в пьесе «Давным-давно», посвящённой девице-гусару, тому самому мюзиклу, который Эльдар Рязанов превратил в «Гусарскую балладу» с участием поручика Ржевского) я слежу с тех пор, как «Новый мир» распечатывает их время от времени.

Гладков (однофамильство с одиозным Фёдором сыграло ему неловкую службу, поскольку для своего интереса поначалу нужно преодолеть внутренний барьер, связанный с неприятным фонетическими ассоциациями) умер в 1976-м, самые крутые его дневники относятся к 30-м, когда, в самый пик сталинского террора, он писал то, что думает, а потом его мать закапывала опасные странички в огороде.

«Новый мир» неоднократно (и даже "из номера в номер") печатал записи застойных лет, так же масса публикаций была в питерской «Неве» (а также в «Знамени» и в «Звезде»), из-за чего корпус опубликованных бумаг рассеян и не производит должного впечатления.

Тем более, что тетрадей из «Невы» в сети, кажется, нет, а искать подборки хорошего, но редкого теперь питерского журнала – отдельный и нелегкий труд, этим следует озадачиваться отдельно и целенаправленно, а как этим заняться, если и на более существенные вопросы времени не хватает?

Никак.

В этом, кстати, я и вижу основную проблему Александра Гладкова и авторов, ему подобных – коренных, принимаемых за пристяжных, коим обстоятельства и время не сформировали автономных ниш.

Ну, то есть, сначала, для полного успеха предприятия, должна прийти Сюзан Зонтаг и объяснить, что это круто и почему.

Рабы фонетики, мы все заворожённо глядим в Наполеоны на западные имена и беспечно пропускаем отечественных авторов, которые в разы круче и крупнее модных фигур автофикшн.

В Росси нет ни Зонтаг, ни людей, обладающих минимальным авторитетом, позволяющим делать и шерить подобные неочевидные открытия: критика наша, блогеры и обозреватели способны вышивать только по чужой канве и с другого голоса, лишь после того, как некто скинет им (или же продемонстрирует) намёк на понимание, проделав какую-то предварительную работу.

Сами и от своего имени мы подобную работу делать не умеем, даже если хотим, из-за чего застой в нашей культуре будет вечным: «Новый мир», как и «Нева», спокойно и безгласно давным-давно делают высококлассные публикации из архива Гладкова и они годами томятся без какого бы то ни было заинтересованного внимания.



Александр Гладков

Между тем, когда хотя бы часть записок Гладкова, десятилетиями ведшего дневник исключительного качества из самого центра столичной писательской инфраструктуры, будет собрана в книжные издания с достаточным количеством комментариев и петитной части, это издание вызовет эффект чуда.

Неофициально став главной книгой десятилетия, в котором она и появится на свет, так как, судя по всему, дело это не слишком быстрое, но, к счастью, неотвратимое.

Вангую.

Сочетание честности и наблюдательности, аналитичности и просвящённости, компетентности и осведомлённости (если по ареалу наполнения, то ближайший аналог здесь – дневники Юрия Нагибина, но без их едкости и самопоеда: Гладков был человеком добрым и, если по тексту судить, лёгким, а Пастернак и вовсе называл его доверчивым и наивным), ума и остроумия складывается в документ неповторимой структуры и наполнения.

Неслучайно Александр Бек несколько раз говорил, вспоминает Цецилия Кин, что ждёт от Гладкова советский вариант «Былого и дум», большой, обобщающей мемуарно-художественной панораме столкновения человеков с истории и истории с людьми.

Сам Герцен объяснял свой замысел в предисловии 1866 года к пятой части главного своего сочинения (как кажется, тоже ведь всеми нами недооценённого): «“Былое и думы” – не историческая монография, а отражение истории в человеке, случайно попавшемся на её дороге…»

Появление имени Герцена в разговоре о Гладкове неслучайно, так как тексты его (особенно в мемуарных очерках, посвященных Олеше, Паустовскому, Эренбургу, составивших прекрасный мемуарный сборник, тоже ведь доступный на «Озоне») весьма близки к тому, что делала в своих неподцензурных повествованиях Лидия Гинзбург.

Если бы Гладков не попал в лагерь («за хранение антисоветской литературы», арестовали его в 1948-м, освободили уже после смерти Сталина в 1954-м), вполне возможно, что он и написал бы широкоформатное, многочастное полотно, способное встать вровень с воспоминаниями Надежды Мандельштам, Лидии Чуковской или Анастасии Цветаевой, сочетающих, по формуле Гинзбург, «историю с автобиографией, с мемуарами…» («О психологической прозе», 265)

Однако, всё сложилось так, как сложилось: дневники – это одно, само по себе ценное свидетельство, а аналитические мемуары – совершенно другое.

Легко понять почему, получив заказ от «ЖЗЛ», Гладков взялся написать о реабилитированном Мейерхольде, которого считал главным учителем жизни (в ГосТИМе Гладков начал работать совсем уже молодым человеком и сопровождал его едва ли не до самого ареста, записывая за ним серьёзные массивы прямой речи), но увяз в его ранних годах.

Которые, с одной стороны, начали разрастаться от обилия собранного материала, а, с другой, позволяли дистанцироваться от «опасных времен» тоталитарного советского геноцида.

Дружба с Мейерхольдом не просто изменила жизнь Гладкова, но определила ей направление и даже, отчасти, наполнение.
Неслучайно и роскошные, первородные воспоминания о Пастернаке, занимающие четверть второго тома двухтомника, изданного Союзом театральных деятелей РСФСР в 1990-м году (а его-то я и приобрёл на «Озоне» за 400 рубликов вот только что), начинаются с их знакомства в доме великого режиссёра.

Ведь и в ГУЛАГ Гладков попал не в последнюю очередь из-за того, что отказался отречься от Учителя и, таким образом, попал под недобрый пригляд.

Вот и поплатился.

Мемуары о Пастернаке начинаются с символической сцены конца 1936-го года, когда, после большого застолья, Мейерхольд советуется с самыми близкими (Зинаида Райх, Пастернак и Гладков) идти ему к Сталину (через одного вотеатрализованного вельможу появилась такая возможность) или не идти.
«Более странных советников выбрать было невозможно. Безбрежная эмоциональность З.Н. Райх, благородный, но несколько отрешённый от жизни субъективизм Б. Л. Пастернака и мой, совершенно ничтожный житейский опыт, – что во всём этом мог подчерпнуть Мейерхольд, который сам был гораздо зрелее, политически и житейски, всех нас, вместе взятых?», 348 - 349
Юный Гладков говорит, что к Сталину надо идти хотя бы для того, чтобы раскрыть узурпатору глаза на то, «как некомпетентные помощники компрометируют истинный смысл партийных установок в области искусства», да ещё и заступиться за Шостаковича.
«Зинаида Николаевна поддержала меня, но осторожно добавила, что лучше ограничиться вопросом о работе самого Мейерхольда и не касаться Шостаковича, которому может помочь только время и его собственный труд. Но Б. Л. Пастернак не согласился с нами обоими. Многословно и сложно, как всегда со множеством отступлений в длинных придаточных предложениях, но тем не менее очень категорично он советовал не искать встречи со Сталиным, потому что ничего хорошего из этого получиться не может. Он рассказал о печальном опыте своего телефонного разговора со Сталиным после ареста поэта О. Э. Мандельштама, когда Сталин, не дослушав его, повестил трубку. Он пылко доказывал В. Э., что недостойно его, Мейерхольда, являться к Сталину просителем, а в ином положении он сейчас быть не может, что такие люди, как Сталин и Мейерхольд, должны или говорить на равных, или совсем не встречаться, и так далее, и тому подобное…»
Далее знакомство с Пастернаком возобновилось в Чистополе, куда эвакуировали большую группу столичных писателей, затем продолжается после войны и Гладков не чурается записывать, как он это делал после встреч с Мейерхольдом, фрагменты путанных пастернаковских монологов, которым теперь нет цены.
«Поэт – явление по существу своему единичное и только в этой единичной подлиннности ценное. Асеев, настоящий поэт, принёс своё дарование в жертву своей преданности Маяковскому. Но эта жертва, как, может быть, вообще все жертвы всегда, ложная… Для созревания Пушкина были нужны и Дельвиг, и Туманский, и Козлов, и Богданович, но нам достаточно одного Пушкина с Баратынским. Поэт – явление коллективное, ибо он замещает своей индивидуальностью, безмерно разросшейся, многих поэтов и только до появления такого поэта нужны многие поэты…», 372
Здесь, как и в случае с Мейерхольдом, важно, что Гладков не был ни поэтом, ни режиссёром, проблематика знакомых гениев воспринималась им по касательной – «в соблазнах кровавой эпохи».

И служила не столько источником метарефлексии, сколько способом описания исторически окружающей действительности: Пастернак говорит ведь не о поэзии, но о принципах коллективизма, например.

Или даже об самом что ни на есть актуальном режиме.
«Зло, чтобы существовать, должно притворяться добром. Оно безнравственно уже этим притворством. Можно сказать, что зло всегда обладает комплексом неполноценности: оно не смеет быть откровенным. Интеллигенты типа Ницше главной бедой зла считали именно эту его неполноценность, его способность быть оборотнем. Им казалось, что явись зло в мире само собой, оно станет нравственным. Но это невозможно: даже фашизм под самое чёрное из своих преступлений – расизм – подводил какие-то объяснения о пользе немецкого народа…», 384
Важно, что, как пишут в мемуарах, «Гладков понимал себе цену» и, в отличие от, например, Эккермана, был самостоятельной, автономной творческой единицей – нет лучшей дистанции для отчуждения и аналитического бескорыстия, чем чувство собственного достоинства.

Читая том биографических бумаг Пушкина, я обратил внимание на то, с какой врождённой щедростью, без какого бы то ни было высокомерия или подвоха, самый великий поэт наш тратил время и силы на записи людей в Table-talk, ему интересных по разным причинам, постоянно увлекаясь проектами в жанре нон-фикшн.

Страсть Гладкова к систематическому ведению записей (Цецилия Кин: «Вести в 1937 году дневники, не только фиксируя факты, но и давая им оценку, – само по себе было не просто отчаянной смелостью, а настоящим риском. Боялся риска АКГ? Безусловно, да. Он эти отдельные записи передавал матери – Татьяне Александровне, – и она их тщательно прятала на даче в Загорянке. Мать была самым верным, единственным, может быть, человеком, кому он верил безоглядно. Всё дело в том, что Александр Константинович не мог не писать…») – это ведь особое свойство особого ума, наводящего, таким образом, порядок во внутреннем хаосе, а ещё отдельный и кропотливый талант, не каждому данный.

С чётким пониманием не только ближайших, но и самых отдалённых целей, из-за чего некоторые записи выглядят пророческими.

Пастернак, воздерживавшийся от чтения газет и радио, не сомневался в феврале 1942 года, что от важных новостей ему всё равно не уйти:
«Главное я всё равно узнаю. Вот вы, например, мне рассказываете… Сейчас мир устроен так, что приходится экономить своё усвоение информации, иначе она вас оглушит и забьёт. Жизнь делается призрачной, когда с утра не работаешь и ищешь новостей, когда живёшь отзвуком где-то происходящего…Нет, нет, я вовсе не говорю, что это плохо. Может, кому-то это и нужно, но я так не могу. Я должен каждый день работать, иначе я стыжусь самого себя…», 380
Штука в том, чтобы закрепиться в чужих словах, попытаться самореализоваться в том, что говорит Мейерхольд или кто-то из выдающихся современников, поскольку, пропуская чужие формулы через себя («…подделки создаются всегда более тщательно, чем подлинник…») и сохраняя их, делаешь отчасти своими.

Пастернак определял талант Гладкова как лёгкий, но глубокий.

Легкий и глубокий – ведь первый успех спектаклей, поставленных по пьесе «Давным-давно», которую он внимательно прочёл в Чистополе («...весело, живо и изящно, но, пожалуй, слишком “густо написано”…») развивался как раз на его глазах: успех у широкой публики – следствие, во-первых, гипертрофированной эмпатии, понимающей устройство чужого восприятия, во-вторых, «секретов мастерства», переданных по наследству или же накопленных во время работы в ГосТИМе.

Это ещё и знание «законов сцены», с которыми у самого Пастернака было не очень, то есть, уникальное сочетание редких свойств, отражающееся и в мемуарах: Гладков умеет говорить о сложном просто многопланово и всеобъемлюще, превращая свой неповторимый материал в сырьё и подспорье для собственной интеллектуальной активности читателя.

Первый том двухтомника – книга «Годы учения Всеволода Мейерхольда», а также эссе об актёре Э. Гарине в роли Чацкого; второй том начинается с мемуаров «Пять лет с Мейерхольдом», вся вторая часть которых и есть конспекты прямой речи режиссёра, разложенные Гладковым в несколько тематических папок.

Мемуары о Пастернаке – бонус и временной эпилог, но сам двухтомник называется «Мейерхольд», что придаёт его судьбе ощущение тотальной неизбывности – ведь со стороны эти произведения выглядят как типичная книга по истории театра»; театральная книга, которая, вне зависимости от качества и наполнения, требует особой степени подготовленности, желания, а, главное, осмысленности подхода.

Именно поэтому издание Союза театральных деятелей РСФСР прошло мимо меня и вне внимания других людей, заинтересованных в рефлексии и свидетельствах подобного сорта.

Для того, чтобы сделать заказ в он-лайн магазине, мне нужно было некоторое время следить за публикацией дневников Александра Гладкова, отделив его от официозного однофамильца, а также связать беспримерный стиль его дневников с потенциальными возможностями в мемуарных жанрах, которые становятся особенно актуальными когда обычный репертуар воспоминаний оказывается исчерпан, а новинок, захватывающих дух, на горизонте не предвидится.

На такие умозаключения нужно время и свободная воля – всё это в изобилии имеется у праздных людей, которыми мы невольно становимся, например, на карантине.

Для того, чтобы с пользой провести время вне коллективных увеселений, предлагаю обратить внимание на недорогие раритеты, которыми он-лайн магазины набиты на несколько жизней вперёд.

Например, давно ли вы обращали внимание на старые (а других, кажется, и нет) выпуски серии «Жизнь в искусстве»?

Тем, кто добрался до конца этого поста (поначалу я был уверен, что он выйдет раз так в пять короче), вот вам небольшая часть от этих несметных сокровищ: https://www.ozon.ru/series/zhizn-v-iskusstve-1416741/

Locations of visitors to this page



Публикация дневников А. Гладкова толстыми журналами: https://magazines.gorky.media/authors/g/aleksandr-gladkov
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “воспоминания” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments

Posts from This Journal “воспоминания” Tag