paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Роман Ивана Тургенева "Отцы и дети"

Три романа (из шести написанных Тургеневым) начинаются летом, три – в конце весны («Отцы и дети» – весенний текст), чтобы равно развиваться, упираясь в холода, в ненастье и в снег: за исключением эпилога, подводящего итоги персонажных траекторий с отрывом от производства основного нарратива, тургеневские повествования оказываются куском цельного, непрерывного сюжета, схватывающего важнейшие (или же переломные для судеб главных героев) события жизни тех или фигур, более всего необходимых автору, устраивающему охоту за новыми типами.

Переломные события в этих жизнях важны не сами по себе (хотя, они, чаще всего связанные с любовными переживаниями, лучше всего востребованными «нетребовательной публикой», воспитанной безыдейной беллетристикой), но как фон и способ для развёрнутых манифестаций – изложения взглядов и намерений, которыми творческая активность «лишнего человека», чаще всего, и исчерпывается.

Сладкоречивый Рудин прожигает существование попусту, хотя и гибнет на парижских баррикадах. Лаврецкий запирает себя внутри былых воспоминаний, духовно почив раньше физической смерти. Инсаров надрывается в чахотке и умирает в Венеции, сподобившись разве что на тайную женитьбу и умыкание невесты у её богатых родителей.

Схожую историю имеет и Базаров, говорящий сплошными манифестами (именно категоричность его и вызывает постоянные споры с окружающими, в конечном счёте, доводящая его до дуэли с братом хозяина усадьбы, где он гостит весьма продолжительное время, таким образом, сводя фабулу книги к анекдоту), когда не расчленяет лягушек и не собирает гербарии.

Все воспринимают Базарова будущим гением, способным совершить для людей много хорошего (а он и сам о себе точно такого же мнения, из-за чего кривляется и кокетничает без конца, так, до какой-то отчаянной неловкости, сильно корёжит его от осознания собственной правоты и непреходящего величия), но столкнувшись с первым же реальным случаем из деревенской практики (вскрытие трупа мужика, умершего от тифа), Базаров заражается через случайную ранку и умирает.

Перед этим, правда, он, как и все прочие персонажи Тургенева, проходит чрез «очистительное горнило» любви к Одинцовой – она отказывает Базарову, во имя потенциального чувства к его товарищу Аркадию Кирсанову, который, в свою очередь, выбирает Катю, младшую сестру Одинцовой, постоянно краснеющую скромницу.

Но после того, как Аркадий делает предложение Кате, Одинцова спохватывается.
Да уже поздно.



Отцы и дети

Мне показалось странным, что обычно дотошный до конкретики, Тургенев избегает говорить о возрасте Базарова – по всей видимости, для того, чтобы тот мог спорить с «представителями» не только любых воззрений, но и возрастов, при этом, сам являясь человеком без возраста.

Аркадию – 23 года, Одинцовой, называющей себя и Базарова людьми, относящимися к одному поколению «стариков» – 28, старшим Кирсановым – за сорок: Николаю Петровичу – 44, брату его Павлу Петровичу «на вид» 45, но, на самом-то, деле, почти под полтос, короче, совсем уже дремучая древность, впрочем, вполне различающаяся между собой оттенками, незаметными нынешнему читательскому глазу (особенно школьному, кстати, не знаю, сохранились ли «Отцы и дети» в школьной программе или нет, однако, вставить в канон именно их было тактической и стратегической ошибкой)…

Ведь Павел Петрович – типичный николаевский вельможа, тогда как Николай Петрович – уже александровский (действие романа происходит перед самой отменой Крепостного права в 1859 году), Аркадий – явный романтик, то есть, новаторство его носит уже несколько консервативный, отстающий характер, тогда как нигилизм Базарова устремлён в светлое будущее – Евгений Васильевич, как и положено непризнанному гению, несколько опережает время расцвета нигилизма, которое если и наступит, то не раньше шестидесятых.

Он, конечно, хочет помогать крестьянам и лечить их в должности уездного лекаря (именно униженье паче гордости и сводит его в преждевременную могилу), что не мешает ему презирать «простого человека» (впрочем, как и представителей аристократического звания – базаровская мизантропия носит внеклассовый, но, скорее, меланхолический характер и вызвана предчувствием скорой гибели), а это, в свою очередь, мешает называть его, вслед за Википедией и российской критикой, революционным демократом.
– Видел я все заведения твоего отца, – начал опять Базаров. – Скот плохой, и лошади разбитые. Строения тоже подгуляли и работники смотрят отъявленными ленивцами; а управляющий либо дурак, либо плут, я ещё не разобрался хорошенько
– Строг же ты сегодня, Евгений Васильевич.
– И добрые мужички надуют твоего отца всенепременно. Знаешь поговорку: “Русский мужик бога слопает”.
– Я начинаю соглашаться с дядей, – заметил Аркадий, – ты решительно дурного мнения о русских.
– Эка важность! Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения. Важно то, что дважды два четыре, а остальное всё пустяки. – И природа пустяки? – проговорил Аркадий, задумчиво глядя вдаль на пёстрые поля, красиво и мягко освещённые уже невысоким солнцем. – И природа пустяки в том значении, в каком ты её понимаешь. Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник.
Медлительные звуки виолончели долетели до них из дому в это самое мгновение..."186-187,
Слетающий контекст превращает многое из очевидного современникам, в драму абсурда.

Диалоги здесь словно бы переведены с других языков, они неловкие и непрозрачные, поскольку Тургенев изображает не «дух истории» (сами эти общественно-политические процессы), но людей, живущих внутри сложившихся отношений и обстоятельств.

Придуманными не ими, но воспринимаемыми безальтернативной, единственно возможной данностью – той самой толщей, выпрыгнуть из которой невозможно.

А если и возможно, как Тургенев хорошо знает – то лишь в заграницу.

Отцы и дети

Базаров живёт ради борьбы, но не «за мужика», а за ради самого себя.

За самостояние, что бы это ни значило.

Как мы уже знаем, русский народ он не любит и себя с ним не идентифицирует (Павел Кирсанов оказывается больше всего фраппирован именно этими его высказываниями – «Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья-пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним?», 194), биться за освобождение человечества большими делами или малыми он не желает.
«...Да вот, например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, – она такая славная, белая, – вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать… А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет…да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну а дальше?», 264 - 265
Удивительно, конечно, насколько критика (начиная с Писарева, Чернышевского и Добролюбова) способна исказить впечатление от текста, перезапрограммировав его и поставив на совершенно иные рельсы, подменив «картинку» целиком и полностью.

Что, впрочем, входит в условия игры, предлагаемой Тургеневым, который даёт неакцентированный кусок «дымящейся совести», прочитать его можно самыми разными способами, переливающимися в восприятии и окрашивающимися в цвета окружающего контекста.

Символично, что из всего вышеприведённого диалога, в учебник вошла лишь заключительная фраза (природа – не храм, но мастерская), ставшая мемом из советского учебника: хлёсткие фразы Базарова оставляют ментальный след, который хочется избегнуть, но который, тем не менее, наносит ссадину.

Неприятное содержание выносится в подсознание, тогда как на поверхности и в хрестоматии родной культуры остаётся текст, никак не вытекающий из предыдущих реплик.

Таких сокровищ в книге масса и они полностью разрушают бэкграунд, затверженный со школьных времён, творящий с книгами классика (классиков) примерно тоже самое, что и экранизации.

Речь здесь должна идти даже не об упрощении с обрубанием ненужных и лишних веток, не помещающихся в схему и в стандарт, но о превращении текста в принципиально иное произведение, плоскостопное и полностью лишённое теплых акварельных оттенков и прозрачности, позволяющей авторским интенциям напрямую соединяться с читательским восприятием.

Несмотря на идеологическую замотивированность и азартное участие в спорах своего времени, Тургенев с его ветхой и выцвелой живописью, оказывается теперь одним из самых бестенденциозных и, оттого, повышено суггестивных авторов.

А там, где суггестия, как мы хорошо помним, там предельная абстрактность восприятия и, следовательно, предельная современность, так как в мехи старинной книги, таким образом, мы автоматически вкладываем собственное содержание, самое актуальное из возможных.

Поэтому цикл тургеневских кинопоказов я решил для себя отменить.

Лишь время терять: ну, не удостоен Иван Сергеевич, кажется, ни одной адекватной себе фильмой.

Отцы и дети

Разумеется, задачи у автора были иными, но опыт последующих культурных наслоений, наше восприятие уже не в силах – мы отчётливо понимаем, что идеологические мессиджи практически не совместимы с акварелью: они в этой технике вряд ли заметны.

Между тем, форма романа – данность неизменная, а заточен он был, как мы помним, сугубо под базаровские манифестации, когда набор мизансцен и причинно-следственных связей определяется только одним: необходимостью идеологу высказаться.

Высказываясь, Базаров сталкивается с другими людьми и их мнениями, превращая всех в округе в точно таких же идеологически заряженные фигуры как и он сам.

Это уравнивает всех в правах.

Тем более, что все, помимо Базарова, остаются живы.

Так как им не надо кривляться и быть «прожектором перестройки», как Евгению Васильевичу, губит которого «лишнее»: то, без чего легко можно обойтись.

Поза.

Поза настоящего человека: «настоящий человек тот, о котором думать нечего, а которого надо слушаться или ненавидеть…», 264

Тем более, что и сам Базаров, цитирующий Акутагаву, думает примерно так же: «Принципов вообще нет – ты об этом не догадался до сих пор! – а есть ощущения. Всё от них зависит…»

Но что поделать, если Тургеневу он нужен именно за этим?

Всё поле текста – подмостки авансцены для витийствующего резонёра с непредумышленными и непредсказуемыми эффектами: начало «Отцов и детей», например, выглядит совершеннейшим гей-романом, когда пара неразлучных молодых мужчин приезжает к другой неразлучной паре розовощёких набоковских пупсов, вечерами музицирующих на виолончели.

Павел Петрович («...дамы находили его очаровательным меланхоликом, но он не знался с дамами…») решает стреляться с Базаровым из-за Фенечки, в которую, видимо, влюблён, но не может перейти дорогу брату, однако, так как Фенечка – дворовая девушка «из простых», то из фигуры умолчания ей не выбраться.

Вот и выходит, что опущенные и пропущенные звенья интриги создают идеальную почву для ревности, где одни крутые парни ревнуют других.

Дело даже не в особенно чувствительном поведении людей XIX века, принятых на излёте остывающего и наглядно устаревающего «романтического движения», но в самой природе конфликта, маскирующегося под общественно-политический, то есть, принципиально бесполый.

Что, кстати, ну, или некстати, преотлично знали большевики и прочие коммунисты.
«Появление пошлости бывает часто полезно в жизни: оно ослабляет слишком высоко настроенные струны, отрезвляет самоуверенные или самозабывчивые чувства, напоминая им своё близкое родство с ними…», 214
Отправляя Аркадия свататься к Кате и прощаясь с ним навсегда («Я надеюсь, что ты не думаешь расстаться со мной?», уточняет Кирсанов и Тургенев выделяет курсивом последнее слово вопроса), Базаров, противостоящий самой идее семейственности и быта (хотя, конечно, интересно, какая бы жизнь могла сложиться у него с Одинцовой? В том-то и дело, что никакая: Базаров – конструкт, не сводимый хотя бы к подобию правдоподобного единства, ещё в большей степени, нежели Инсаров, противоречия и несостыковки которого возмущали Писарева до предела), Евгений Васильевич мотивирует это тем, что Кирсанов-младший, де, слаб и совершенно не приспособлен к одинокой жизни бирюка.
«Ты поступил умно; для нашей горькой, терпкой, бобыльной жизни ты не создан. В тебе нет ни дерзости, ни злости, а есть молодая смелость да молодой задор; для нашего дела это не годится…», 314
«Дело» – это типичный макгаффин, особенно теперь, в совершенно иной социальной вселенной, лишённой чинов и званий, а также идеи поступательного прогресса, которая романную форму «Отцов и детей» напитывает больше любой любовной интриги.

Отцы и дети

Тем более, что любовь опять, снова и снова невозможна.

Даже и в пореформенной России, где Тургенев пишет свой самый знаменитый текст: параллельно я читаю его воспоминания, в которых отдельная глава посвящена выходу и небывалой (фантастической, годами фонтанируемой) полемике вокруг этого романа.

Показательно, что эту главу он завершает напутствием молодым литераторам, смиряясь с тем, что больше никогда не станет столь популярным.
Мое двадцатипятилетнее «служение музам» окончилось среди постепенного охлаждения публики — и я не предвижу причины, почему бы она снова согрелась. Наступили новые времена, нужны новые люди; литературные ветераны подобны военным — почти всегда инвалиды — и благо тем, которые во-время умеют сами подать в отставку!
Это всё идеально ложится в формат, изобретённый Тургеневым, внутри которого, конечно же, могут быть небольшие колебания композиции (заставляющие, впрочем, Л. Пумпянского говорить об «распаде самого жанра тургеневского романа», начинающейся, впрочем, напрямую с «Дыма», которому «Отцы и дети» предшествуют), но общее устремление из весны к зиме, как и расстановка персонажей по шахматной доске, остаются неизменными.

Можно, конечно, сказать, что лучше бы «Отцы и дети» назвать «Дворянским гнездом» и наоборот, поименовать «Дворянское гнездо» романом «Отцы и дети», однако, именно фабульный стереотип, который можно назвать и форматом, мешает разглядеть читателю то, что находится у сюжета на периферии.

Не зря в самом начале книги, внезапно возникают и вьются «овраги, напоминая глазу их собственное изображение на старинных планах екатерининского времени…», 159

Мы-то следим, в основном, за скелетом причинно-следственных связей (которые и есть психология в искусстве), отвлекаясь на досужие разговоры, тогда как логика остранения, изобретённая и внедрённая формалистами лет через сто после смерти Тургенева, даёт возможность, пожалуй, самого чёткого и точного прочтения.

Его, кстати, не исключает ни авторское название и, тем более, акварельное наполнение книги, в которой порывы и прорывы героически настроенной личности, обрываются безвременной её кончиной.

Застынет всё, что пело и боролось, сияло и рвалось, надеялось и верило – в любовь к Одинцовой («...воспоминаний много, а вспоминать нечего...») и в собственное особое предназначение…

Если снять всю революционно-демократическую мишуру, навяленную нам демократически настроенными критиками (их правота – это только их правота), то в книге останется щемящее, экзистенциально заряженное ожидания собственного небытия.

Акварельная техника тому – дополнительная порука.
«Так люди на пароходе, в море, разговаривают и смеются беззаботно, ни дать ни взять, как на твёрдой земле; но случись малейшая остановка, появись малейший признак чего-нибудь необычайного, и тотчас же на всех лицах выступит выражение особенной тревоги, свидетельствующее о постоянном сознании постоянной опасности…», 308
Тургенев постоянно повышает градус не споров между Базаровым и его оппонентами, но уровень витальности, зашкаливающий вместе с тестостероном.

Он всё время умело подкручивает напряжение, чтоб «разбилась об быт» не только любовная лодка, но и сама жизнь человеческая, со всего размаху обрушивающаяся вниз.

Словно бы всё, сказанное раннее, писалось в расчёте на драму сшибки между милой «всяческой суетой», отныне кажущейся мелочью, не заслуживающей внимания, и базаровской агонией, растянутой на неделю.

С таким финалом уже не поспоришь.

Да и не нужно.

Тем более, когда главный спорщик умер.

Отцы и дети

Locations of visitors to this page


Роман Ивана Тургенева "Рудин": https://paslen.livejournal.com/2500468.html

Роман Ивана Тургенева "Дворянское гнездо": https://paslen.livejournal.com/2502258.html

Роман Ивана Тургенева "Накануне": https://paslen.livejournal.com/2504825.html

Роман Ивана Тургенева "Отцы и дети": https://paslen.livejournal.com/2507774.html

Роман Ивана Тургенева "Дым": https://paslen.livejournal.com/2510753.html

Роман Ивана Тургенева "Новь": https://paslen.livejournal.com/2513819.html
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “дневник читателя” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments