paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Моё интервью Арине Буковской в "Литературно": "Путешествия напоминают болезни, которые надо лечить"

Писатель и критик Дмитрий Бавильский рассказал «Литературно» о своем романе «Красная точка», книжных жанрах нового времени и путешествиях по Италии, которой не существует.
На днях Дмитрий Бавильский, автор книг «Едоки картофеля» и «Ангелы на первом месте», вышел в финал премии для литературных критиков «Неистовый Виссарион», а до этого — опубликовал новый роман «Красная точка» и завершил работу над итальянским травелогом «Желание стать городом». О том, почему «Красная точка» работает как машина времени, что такого современные писатели забыли в прошлом веке и как создавать путеводители в эпоху твиттера, Дмитрий Бавильский рассказал редактору «Литературно» Арине Буковской.
- Вы как-то назвали роман «Красная точка» главной книгой жизни — еще до того, как он был написан. Сейчас текст завершен и опубликован. Есть ощущение, что главная работа жизни выполнена?

- Пока «Красная точка» опубликована частично. Отдельные фрагменты ее разошлись по разным журналам и сайтам, и читателю сложно все собрать воедино, поскольку разные части романа выдержаны в разном ритме, а общий замысел складывается только, если пройти весь путь вместе с персонажами и страной до самого эпилога, в котором дух Галины Старовойтовой, наконец, объяснит, что же, собственно говоря, с нами всеми происходило и происходит. Несмотря на то, что действие «Красной точки» происходит в 1978-1999 годах, написан роман для того, чтобы показать своим современникам, откуда растут наши сегодняшние проблемы. То есть у книги масса опций, но одна из важнейших — показать, как мы потеряли свободу, не успев обрести ее как следует. На самом деле, «Красная точка» — первая часть эпопеи, для которой я задумал еще несколько автономных книг, поэтому я до сих пор считаю, что, да, этот труд может вполне меня пережить и остаться свидетельством о времени, в котором мы все жили. У книги масса опций, но одна из важнейших — показать, как мы потеряли свободу, не успев ее обрести.

- А какие еще опции вы имеете в виду?



Буковской на "Литературно"

- Важнейшая функция «Красной точки», начинающейся как традиционный роман о «годах застоя», чтобы затем незаметно вырулить на оригинальные жанрово-технологические материи, служить машиной времени для моих соседей по поколению. Наш опыт — одной ногой в социалистическом прошлом, а другой — в псевдокапиталистическом настоящем — уникален. Поэтому многие мои сверстники постоянно оборачиваются назад — то ли в ностальгии, то ли из-за сильнейших проявлений стокгольмского синдрома, но прошлое для нас — важнейшая константа измерения настоящего, настолько все мы травмированы полной сменой жизненных координат.
Травма стояния на голове не проходит и постоянно зудит в подкорке установками, какие в нас с детства вкладывала советская школа. Поэтому мне важно было построить «Красную точку» как вполне материальный аналог машины времени.

- Как вы этого добивались?

- Для этого нужно было не только собрать и выразить бытовой и жизненный опыт «времен застоя», который бы опознавался каждым как свой родной (для этого я проводил большую исследовательскую работу, растянувшуюся примерно года на три), но и с помощью некоторых технических и интонационных ухищрений создать внутри книги ритмические структуры, которые воздействуют на читателя не только как умозрительные, но и вполне физически ощутимые объекты. Я осознанно выстраивал роман, который бы пульсировал как нечто вполне материальное. Как музыка, забирающая нас своими волнами.

Многие мои сверстники постоянно оборачиваются назад — то ли в ностальгии, то ли из-за сильнейших проявлений стокгольмского синдрома, но прошлое для нас — важнейшая константа измерения настоящего, настолько все мы травмированы полной сменой жизненных координат

У «Красной точки» масса уровней и этажей — так вот на каждый из них я цеплял самые разные опции: от сугубо личных до творческих и технологических, когда одновременно заряжены и осуществляются десятки параллельных процессов — вот знаете, как кабели в тоннеле метрополитена, которые тянутся параллельно движению состава.

- Публиковать «Красную точку» отдельной книгой планируете?

Я веду переговоры с одним издательством, но пока все под вопросом, поэтому говорить об этом преждевременно. Вдруг не срастется. (Срослось, спасибо Юлии Селивановой и "ЭКСМО" - upd.)

- Есть мнение, что современные российские авторы пишут о чем угодно, лишь бы не о сегодняшнем дне — в основном о XX веке, конечно. Как вы думаете, когда мы отработаем травму прошлого столетия?

- То, что нынешние писатели продолжают обращаться к опыту прошлого, причем как близкого, так и дальнего, говорит о том, что он еще не проработан.
В нашем обществе нет инстанций, которые бы могли дать точные определения тому, что происходило с Россией и СССР в ХХ веке.

С другой стороны, настоящее плохо поддается фиксации, особенно если это не жанровая литература — почти всегда нужна хоть какая-то временная дистанция, чтобы опыт прошлого отстоялся: даже великие тексты Достоевского и Толстого написаны с дистанции. Это теперь, вечность спустя, они кажутся выросшими из актуальной реальности, но можно легко посчитать, какой период миновал между наполеоновскими войнами и годами, когда Толстой складывал «Войну и мир». Ловить современность проще жанровой литературе, базирующейся на схемах. Именно поэтому ей все равно, что в эти схемы забивать, прошлое, настоящее или будущее.

Настоящее плохо поддается фиксации — почти всегда нужна хоть какая-то временная дистанция, чтобы опыт прошлого отстоялся
А литература нового времени есть всегда, она никогда не переводилась. Хотя, может быть, и не в виде художественно законченного произведения, но документального сырья, которым переполнены блоги и соцсети. Кстати, вполне возможно, что завтрашняя литература и будет большей частью произрастать именно на территории интернета. Время постоянно ускоряется, количество информации растет, внимания становится все меньше, оно все больше и больше рассеивается. Способы потребления словесности, безусловно, меняются. Они уже сейчас не такие, как в доинтернетовскую эпоху. Ну, а дальше «черты нового» будут только нарастать и радикализироваться.

- Вы только что завершили работу над книгой об Италии. Расскажите о ней.

Для издательства «Новое литературное обозрение» я делал по просьбе редактора Галины Ельшевской, ведущей серию «Очерки визуальности», итальянский травелог «Желание стать городом». Две осени назад я проехал три десятка итальянских городов в Ломбардии, Венето, Умбрии, Тоскане, Марке и Эмилии-Романии.
До этого у меня выходил «Музей воды», дневник, который я вел покуда осваивал Венецию, день за днем посвящая обходу ее церквей и музеев — принципиально описывая лишь то, что доступно любому туристу, были бы только время да желание. Теперь пришла пора других исторических и культурных центров Италии, позволяющих сделать такую многообразную, многоэтажную книгу — немного нон-фикшн, немного фикшн, слегка документальный роман, отчасти документ.

- Вот и еще один довольно необычный жанр.

Да, мне кажется, что самые интересные пути развития словесности лежат через смешение разнонаправленных жанров и дискурсов. Такие конструкции позволяют объединять прикладной интерес (мои травелоги можно ведь использовать в качестве субъективного путеводителя) и отвлеченные литературные материи, решая массу попутных вопросов. Люди прячутся за фактуру, когда им нечего сказать по сути.

Мои травелоги, с одной стороны, оказываются частью единого информационного поля, добавляя к старым книгам, сайтам и путеводителям дополнительную правду одного, совершенно отдельного человека, а с другой — это жанровый и информационный эксперимент.

Так как паломничество по общеизвестным достопримечательностям нужно мне не само по себе, но как игра, в которой можно сэкономить на объяснении сюжета — ведь все знают, что такое Венеция, чем славна Пиза и каковы особенности историко-культурного развития Сиены, выразившиеся в специфике ее живописной школы. Для меня эти итальянские дневники ­— книги о восприятии действительности современным человеком, которое, на мой взгляд, имеет некоторые особенности.

- В чем же тогда современность вашего подхода к травелогам?

У новой книги есть подзаголовок «Итальянский дневник эпохи Википедии и Твиттера».
Наличие «Википедии» позволяет срезать с текста жир лишних энциклопедических сведений — любой современный травелог устраивает себя как дополнение к бесконечному количеству первоисточников и других медиа. Твиттером следует пользоваться для того, чтобы сохранить свежесть своих впечатлений — ведь чем меньше проходит времени между непосредственным восприятием и его записью, тем такой текст ярче, четче и оригинальнее.
Впечатления имеют тенденцию к окаменению.
Они теряют внутреннюю гибкость, схематизируются, бледнеют.
Именно поэтому путевые впечатления в этой книге имеют три агрегатных состояния.

Во-первых, немедленные записи в режиме «стоп-кадра» на месте.
Во-вторых, вечерние заметки «перед сном», обобщающие маршруты одного дня и очередного города.
В-третьих, это «аналитика» и «попутные песни», накапливающиеся к концу поездки или каждого конкретного периода.
Из всех событий и достопримечательностей, которые валились на меня несколько месяцев, в количествах, превышающих любые человеческие возможности, я выбирал собственные «кротовьи норы», предлагая читателю выработать свои идеи для путешествия.
В-четвертых, это позволяет соревноваться с предшественниками, которые посещали те же самые места много веков до меня. Это тоже интересно сравнивать — то, что возникло в наши времена с тем, что столетиями остается неизменным.

- И какова же Италия Дмитрия Бавильского?

- Первая фраза моего нового итальянского травелога — «Никакой Италии не существует»: конечно, любое путешествие оказывается вглубь самого себя. Для того и ездим, чтобы выпасть из привычки и актуализировать внимательность.
Есть мнение, что весь литературный проект Льва Толстого вырос из одной ранней попытки описать один свой мартовский день. Описывать можно все, что угодно — Джойс взял и описал один день из жизни обычного Блума. Вопрос в том, для чего это делать.
Например, в юности меня сильно перепахала феноменология Гуссерля, и мне до сих пор важна тема интенциональности, то есть направленности сознания на объект.
Интенция никогда не бывает чистой и незамутненной: на картину в музее смотрит человек определенного пола и возраста, голодный или сытый, спокойный и здоровый, но, может быть, раздраженный дорогой до музейного зала, впечатлениями дороги, попутчиками, встречами с ними, съеденным бифштексом.

Все это обычно в классических травелогах опускается, точно авторы едут паломничать ради каких-то безусловных шедевров или же описания карнавала. Муратов, на которого вынуждены ориентироваться все русские путешественники в Италию, подробно описывает историю средневековых городов и сияние сиенской школы, но почти не упоминает бытовых обстоятельств своих перемещений. Изредка, правда, он упоминает марку автомобиля, используя при этом местоимение «мы»…
Муратов создает умозрительную и достаточно искусственную композицию культурного путешествия, как бы висящего в облаке.

- У вас была другая цель?

- В отличие от Муратова или Ипполитова, я даже не стараюсь сделать вид, что искусство интересует меня ради искусства: скорее, путешествия напоминают мне болезни, которые мы должны вылечить.
Мне хотелось создать текст, который обволакивал бы читателя и переносил его зачем-то на Апениннский полуостров, который, таким образом, становится на время чтения местом конкретной человеческой жизни. Я знаю, что мои читатели обладают повышенной степенью осознанности. Они знают, зачем им тратить время на такую книгу, предпочитая ее всем другим. Поэтому одна из важнейших моих задач — соединить трепет сиюминутного с некоторыми типическими чертами сознания современного человека.
Чтобы книга насыщала не только экфрасисами и экскурсиями по замкам и пинакотекам (художественный музей это всегда автопортрет города, поэтому портретная галерея итальянских городов оборачивается в книге чредой музеев), но и всем объемом переживаний моих соседей по времени — социальных, политических и, разумеется, экзистенциальных, раз уж любое путешествие — это попытка убежать от смерти.

- Анализ впечатлений от чужой страны влияет как-то на восприятие собственной?

- Это само собой. Любые русские книги — они о России, какой бы Марс с Венерой не описывали. Чем плотнее вгрызаешься в Италию, тем четче книга выходит о том, что ждет паломника дома. И чем хуже положение дел на родине, тем сильнее возрастает значение таких книг, способных вплетаться в интернет-серфинг, встраиваясь между поиском картинок, наблюдением за спутниковыми картами и какими-то своими культурными интересами. Утешение — важнейшая функция искусства, а мне своим травелогом хотелось дать людям лишний повод выпасть из повседневности. Заинтересовать читателя теми или иными картинами или коллекциями, городами или архитектурными комплексами. Тут надо понимать, что я не искусствовед и не историк — я восприниматель, дающий органы своих чувств в аренду читателю.

- То есть, если человеку не нравится в России, вы предлагаете ему почитать вашу книгу об Италии и утешиться?

- Я пытаюсь выйти за рамки одномерного текста, чтобы восприятие книги стало объемным, физическим и физиологическим даже. Тщательное выстраивание ритма, выходящее в моей работе чуть ли не на первое место (при том, что я не пишу «ритмической прозы») необходимо мне как раз для «материализации сновидений». Не для каких-то там отвлеченных эстетских задач, но чтобы обеспечить читателю режим полного погружения в одиночное плаванье, понимаете?
Тогда травелог не только утешает, но и насыщает, так как человек принимает его колебания и излучения, точно загар или же музыкальные волны, рассеивая их по своему организму. Вбирая их своим существом.

Присваивая такие тексты, читатель автоматически становится их соавтором. Я осознанно превращаю «Желание стать городом» в сырье, в подспорье для идей, вызревающих в чужой голове. Нужно превратить путешествие во фрагменты пазла, которые каждый может пересобрать в собственном порядке, ведь именно базовая демократичность является важнейшей особенностью современной литературы.
Автор уже не нависает над своими читателями, подобно демиургам прошедших времен, но идет с ними вровень, а то и попросту обслуживает чужие интеллектуальные потребности. Для нынешнего писателя нет ничего слаще, чем умереть в своем собеседнике.
Ну, или раствориться в чужом сознании так, чтобы читатель был уверен, что до сокровенных открытий дошел сам.

Читайте оригинал интервью в журнале "Литературно"от 28 мая 2020: https://literaturno.com/interview/dmitrij-bavilskij/

Locations of visitors to this page


Дмитрий Бавильский: «Никакой Италии не существует»: беседа с Ольгой Балла о моей книге "Желание быть городом" на "Текстуре" (2018): http://textura.club/italii-ne-sushhestvuet/

Дмитрий Бавильский: "Итальянские города, вступая с тобой в диалог, дают ровно столько, сколько у них просишь": беседа с Дарьей Кожановой на сайте "Прочтение": https://prochtenie.org/geo/30294?fbclid=IwAR3QjkF3Q3OkjG1h153J4Kz5RbwlRdsREF5_udTFhSZG3JAbIRyOLdw4Yq8

Дмитрий Бавильский: "Путешествия напоминают болезни, которые надо вылечить". Беседа с Ариной Буковской на "Литературно" https://literaturno.com/interview/dmitrij-bavilskij/

Моё интервью Ольге Девш в журнале "Дегуста": "Наше время способно видеть Джоконду лишь за стеклом и в толпе" https://paslen.livejournal.com/2491779.html

Статья Ольги Балла о моей книге "Желание быть городом" ("НЛО") в "Учительской газете": https://paslen.livejournal.com/2474276.html

Рецензия писательницы Анны Берсеневой на мою книгу "Желание быть городом" в "Новых Известиях": https://paslen.livejournal.com/2478549.html

Рецензия Ольги Балла на мою книгу "Музей воды: венецианский дневник эпохи твиттера", Знамя, 17, № 3: https://paslen.livejournal.com/2156723.html
Tags: я
Subscribe

Posts from This Journal “я” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments