paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Ощущается как +40.Три наблюдения накануне новолуния, на пике пекла, при высоком атмосферном давлении

Из-за аномальной жары все дни недели слиплись как покупные пельмени, во что-то жуткое и промежуточное, день и ночь, сутки прочь, сиесты, плавно переходящие в недомогания, в вечерние отходняки, втекающие в ночь безнадзорного труда с мошками, кружащимися у ночника.

Но зато, переехав в подвал, я теперь знаю, как выглядит моя комната, когда я уезжаю в Москву.

В ней пусто.

Пусто не потому что в ней нет человека, а из-за того, что она не учитывается.

Из-за того, что нет на неё взгляда изнутри, но только – по касательной.

Сложно объяснить, но однажды я вышел во двор, в котором не было нашей кошки Брони.

Ну, то есть, совсем: Броня совершенно отсутствовала в пейзаже.

Обычно она отсутствует как-то иначе, неокончательно, а если присутствует, то без особенного нажима, совершенно сама по себе…

…если сидит на своей любимой приступочке у почтового ящика в тени яблонь, или, тем более, если караулит птичку или мышку на другой стороне улицы, у гаражей.

Или когда крадётся помидорными грядками к одной, ей только ведомой, производственной цели.

Броню можно не видеть, но ощущать, что она где-то рядом.

Как заяц или утка, которых вписали в головоломку и их нужно найти.

А тогда Брони в пейзаже не было совсем и я сразу это почувствовал, потом заметил, далее заметался: иногда её, лезущую под ноги, закрывают то ли в гаражах, то в подвалах, то в флигеле, чтобы лишний раз подтвердить правоту поговорки о любопытстве, что кошку сгубило.

Мы стали искать Брониславу и, в конечном счёте, выпутали её из какого-то очередного, нечаянного заточения и тогда пейзаж вновь зазвучал незримым её возвращением.

Ленивым движением, учитываемым периферическим зрением, в крайних точках которого могут образовываться зоны куриной слепоты, а могут – важные гуманитарные сгущения.

Это всё какие-то секундные сдвиги внутри ментальной оболочки, вроде бликов, но ими потом можно же ещё очень долго пробавляться.



Привет из бункера

Я не хотел возвращаться к жанру «дней» до тех пор, пока не пекло не пройдёт, так как жару я уже описал под предлогом рассказа о переезде в бункер подвал.

Но возникло чувство комнаты, куда я подымался вечером (в сто сорок солнц закат пылал), трогая горячие стены в домашние (!) +33, допустим, за таблеткой или за чем-то из тех житейских мелочей, что, подобно кораллам, нарастают вокруг стационарной кровати, потому-то и решил записать не только его, но и про предчувствия выхода из жары – она же ведь пройдёт когда-то.

Жанр предчувствия я многократно использовал в «Желании стать городом», многим топонимам которого предшествуют фантазии, извлекаемые из «имени стран» - как в той сермяжной таблице, разделённой на «что было» и «что стало».

Мысленно ты уже совершил путешествие, а только потом столкнулся с реальностью.

Жара стоит невозможная, прозрачность на поселковых улицах установилась звенящая, травяной пар щекочет ноздри, лебеда, полынь и репей вымахали выше человеческого роста, но, при этом, тени не дают, распространяя запахи зелёного мускуса, зрелого и заранее усталого.

Тени дают заборы, кусты и деревья, словно бы рассеивая резкость, наведённую солнцем на солнце – примерно так устная речь отличается от письменной особым агрегатным состоянием покоя, внезапно начинающего сгущаться в любой тени.

Картинка уплощается, стараясь целиком превратиться в фон, его уже не разбить; о него можно разбиться самому как о стену.

Кстати, примерно в таком состоянии материального и хранятся декорации за сценой – работая в театре, мне нравилось зайти в карманы хранилищ, расположенных по краям зеркала сцены: в них аккуратно разобранные, не то спят, не то каматозничают груды вырезок из дпс и картона, станки и металлические конструкции самодостаточной красоты…

…а ещё у нас там был такой громадный бюст Ленина, прикрытый пыльной кулисой, что его, видимо, не могли сдвинуть с места и именно из-за этого перестали замечать.

Иной раз не замечать действительно проще будет.

Когда мы выйдем из жары как из болезни и вернёмся к существованию привычному и размеренному, то, что составляет сейчас корень и основу стиля жизни начнёт бледнеть, тускнеть, пока совсем не изгладится, как всё то, что прошло.

Что пройдёт – то будет мило.

Вентилятор, подобно гиперболоиду инженера Гарина, скользит по моей обнажёнке, застревая на артритных коленях.
В коленных чашечках моих закипает-кипит альтернативная жизнь посольства зимы, да и, хотя бы, ближайшей перемены погоды: ждать осталось недолго – до новолуния осталось два дня, так что всю эту неделю, ровно как и предыдущую, можно выкинуть как половую тряпку, пришедшую в негодность.

Её мы пережидали, сжав булки, а не жили как есть.

Это, конечно, тоже опыт, интересный и необычный, но не всякий умеет приспособить его к чему-то результативному.
Чаще всего, такой опыт бессмысленнен («без мысли») и растворяется в крови как сахар в чае.

Вышел сейчас на крыльцо, словно пощечину заработал.

В беллетристике такие случаи описывают как «кровь прилила к его лицу…»

И, почему-то, с жаром отозвалась в позвоночнике…

Эти недели будут потеряны для жизни, но останутся в памяти, благодаря этим запискам, которые, если к ним прибегать, не дадут замылиться переживаниям.

И это нужно не для воспоминаний, а для того, чтобы пережить именно текущий момент, зерно которого, таким образом, оказывается перенесено в будущее.

Например, в осень, когда я окажусь в Москве, откуда всё выглядит совершенно иначе (Москва ведь всегда находится немного в будущем, забегает в него и смотрит оттуда на происходящее в данную, конкретную минуту, сверху вниз).

Оттуда и комната моя, сейчас стоящая пустой на втором этаже «под парами», станет восприниматься сколом экзистенции практически «живой природы», как нечто болящее вне привычного функционала.

Хотя, как говорится, ничто не предвещало и не предвещает, но комната уже теперь прощается со мной, совсем как думающая и живая, раз уж она существует параллельно, пересекаясь со мной, когда, скажем, я в ней сплю.

В последнее время всё чаще и чаще мне удаётся спрыгивать с антропоцентризма - я уже понимаю, что книги не любят, когда их читают, ломая, точно краюху, и что пылью, которую мы убираем с книжных полок, мебель укрывается для теплоты собственного уюта.

Нам кажется, что мы наводим порядок, но, на самом деле, мы разрушаем его, внедрением в естественный ход вещей для устройства системы сомнительной чистоты и цивилизационного выверта, весьма, между прочим, случайного.

Комната построена для меня, но в своём бытии, внутри него, она вряд ли об этом знает, возможно, терпит сопутствующие помехи, вот и всё.

Моё отсутствие она может и не заметить, при этом, отмечая что-то другое: смену атмосферного давления или времён года.

Для комнат, совсем как для деревьев, мы все на одно лицо, так как у нас с ними разная длительность, а лицо - квинтэссенция хронотопа, сжатая до состояния пулимаски и мы проходим анфилады многочисленных комнат, стирающихся от количества примерно также, как для комнат, стоящих на одном месте, стирается внешность людей, в них заходящих.

Я привыкаю больше не быть в центре, я теперь больше в будущем, где меня нет.

Locations of visitors to this page
Tags: АМЗ, дни, лето
Subscribe

Posts from This Journal “АМЗ” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments