paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Тропами изоизоляции. Пост-искусство быть свободным

А до этого момента все только радостно хихикали.

Но первой про важность изотерапии, возникшей в коммьюнити «Изоизоляция», постоянно набирающем популярность (мне прислала приглашение в него тюменский драматург Елизавета Ганопольская, спасибо, Лиза) заметила критик и переводчица Лена Рыбакова, написавшая комментарий у себя в ФБ: «Характер мимесиса, обострение миметического инстинкта в условиях стресса, надстраивающиеся вторичные и третичные семиотические миры – это же все страшно интересно…»

Почти сразу же после этого вышли статьи искусствоведов: Милена Орлова в The Art Newspaper Russia отметила с какой радостью юзеры, пользующиеся расхожими образами художественных шедевров из мирового каталога, меняют пол.

Кира Долинина в «КоммерсантЪ» увидела в этом распространении «живых картин» окончательную смерть логоцентричности и победу визуальных образов над буквами.
Ведь иначе эпидемия породила бы частушки или пирожки, с грустью (или показалось?) заметила Долинина.

Мне же в вирусном распространении метода преобразования себя в узнаваемые картины с помощью подручных средств важно само это нарушение границы искусства, раннее запертого в святилищах и храмах музеев.

Понятно ведь из каких потребностей возник феномен коммьюнити «Изоизоляция» – с одной стороны, люди скучают по закрытым выставкам, регулярное посещение которых давно уже стало важнейшими сеансами свидания с аутентичностью, с другой, создание «живых картин» (репетиции и розыск правильного реквизита) забирает какое-то количество свободного времени, которое необходимо победить, раз уж условия карантина требуют «день простоять да ночь продержаться».

Если искусство (в отличие от культуры) – то, чего нет в реальной жизни, то в изоизоляции самым существенным оказывается вываливание художественных образов в повседневность, когда живопись (как и прочие арт-медиумы) экспроприируется бытом.

Что-то такое, в виде музейных сувениров (кофейная чашка с рисунком Мондриана или Малевича, блокнот, купленный в музее Ван Гога, карандаши и ластики из Бобура), возникало и раньше, растворяясь в интерьерах, но я не помню, чтобы образы искусства столь массовым образом вторгались на территории повседневного, переносясь сюда уже самими участниками процесса – их лицами и телами, инсценировками и пластическими импровизациями.



IMG_0356

При этом, участники изо-коммьюнити в ФБ и в Инстаграме занимаются интерпретацией культурных объектов, не претендуя на статус художника – вот что интересно.

Им это не нужно.

Тем более теперь, когда граница между художественным и бытовым становится подвижной – вот как в одной инсталляции, о которой я узнал из боевой советской книжки, очередной раз критикующей кризис буржуазного искусства.

В ней рассказывалось об одном никому незаметном проекте Венецианской биеннале, когда один азиатский художник высадил траву между рельсов.
Непонятно, конечно, где он нашел в Венеции рельсы – это же исхитриться нужно, но, скорее всего, на территории Арсенала или же на вокзале Санта-Лючия, который частью Венеции почему-то не воспринимается, хотя гораздо важнее логика этого жеста, вбрасывающего на территорию обыденного горсть невидимого искусства.
То есть, такого и того, что, несмотря на всю институциональную странность, тем не менее, является культурным и даже художественным жестом.

Вспоминая об этом объекте (перформансе? инсталляции?), я и сформулировал для себя концепцию пост-искусства – массовых практик, действующих по традиционным арт-рецептам и технологиям, но уже в ситуации полного отсутствия внятных критериев.

Когда некая новая вещь создается, в первую очередь, ради не результата, но именно что процесса, позволяющего обычному человеку почувствовать себя творящей (то есть, саморазвивающейся) единицей.

Поскольку главное в пост-искусстве – практики совершенствования себя и своей собственной жизни, а также восприятия среды, окружающей конкретного человека.

Когда художников или писателей слишком много то зарабатывать искусством или литературой становится практически невозможным – и из-за небывалой конкуренции текстов и артефактов между собой и потому, что главным здесь оказываются социальные «отвлекаловки», то есть, жесты, лишенные качества в традиционном смысле.

Это когда люди становятся известными авторами не от того, что пишут исключительно хорошо, но потому что имеют активную политическую позицию и имеют выражать ее ярко и максимально медийно.

«Правильное» политкорректное искусство, обычно скучное до зевоты, растет именно на этой почве, щедро унавоженной гражданской скорбью, борьбой за права или же «нравственным идеалом».

Ну, просто таланты подобных ремесленников лежат в иной плоскости – совсем не там, где взрастает и ценится техническое или пластическое совершенство, но в особенно продвинутых пробивных тусняках, что, кстати, нагляднее всего заметно в российском шоу-бизнесе.

Здесь на поверхности, как правило, оказываются не те, кого приятно слушать, но исполнители, сумевшие пробиться к важным федеральным кнопкам и навязать свой продукт с помощью связей, полезных знакомств и бесконечной чреды информационных поводов, не имеющих никакого отношения к потребительским хотелкам.

Ведь для кого, к примеру, поет певица Валерия не становится понятным даже пару десятилетий спустя.

Когда писал вторую итальянскую книгу

Посмотрите на гостей телепередачи «Вечерний Ургант», которые заметно делятся на две неравные части.

Большинство гостей этого «магазина на диване», как называлась давнишняя моя статья об этом шоу, приходят к Урганту за деньги, прорекламировать свои концерты или новые диски, клипы, сериалы.

Талант самонадеянного ведущего заключается в том, чтобы попытаться сделать интересным для зрителей сугубо рекламный материал, ту самую «джинсу», за которую раньше журналистов выгоняли из редакции, обладающих чувством собственного достоинства.

«Вечерний Ургант» возводит эту джинсу в формообразующий принцип и именно в этом действия Урганта строятся по схеме, схожей с логикой нынешней российской власти, под видом «заботы о народе» продающей потребителю избирателю перекладку бордюров решение своих собственных экономических вопросов.

Это, впрочем, совсем уже отдельная тема, уводящая в сторону, тем более, что работа телевизионщиков в нынешних специфических «походных условиях» самоудаленки, чаще всего по скайпу и zoom’у ввергает ведущих, охочих до живой публики в студии (Ургант явно из их числа) в вялотекущий кризис жанра. Тем более когда все развлечения (сольники, премьеры, презентации) отменены, следовательно, информационные поводы утрачены и рекламный отдел простаивает вместе со всем остальным человечеством.

Мне же сейчас интереснее другой пул гостей Ивана Урганта – героев «экономики интереса»: «звезд ютьюба», стендаперов, реперов, комиков, юзеров разного рода, блогеров-инфлюенсеров, продвигающих идеи или товары, инстаграммеров, набирающих миллионы просмотров и прочих выскочек, добившихся общественного признания собственным умом и талантами вне институционального поощрения.
Ну, то есть, практически без интриг.

И даже если слава их продлится не больше 15 минут, как завещал великий Энди, видно с каким восторгом Ургант копирует танцевальные движения или же особенности пения, позволившие всей этой художественной самодеятельности оказаться на вершине временного, но успеха.

Ведущий ежевечернего шоу на главном федеральном канале заглядывают в глаза поющим гастарбайтерам, о существовании которых никто не знал еще несколько недель назад, и даже можно сказать, лебезит перед ними: все эти люди сделали свои творческие карьеры не так, как он, без какой бы то ни было помощи официальных структур.

Все их достижения (даже если ты – самоироничная жиробасина из подтанцовки в клипе, который не поедет на «Евровидение», в этом году отмененное из-за коронавируса) принадлежат только им и никому более.

Да, сейчас слава вознесла их на самую верхотуру столичных медиа, но штука в том, что даже если бы этого не произошло, то все эти пост-художники и пост-исполнители делали бы все тоже самое – «чисто по приколу» и ради «экономики интереса», не предполагающей денежного измерения.

Ведь важен не результат, а осмысленное проведение времени – те самые день простоять, да ночь продержаться, оказывающиеся судьбоносными в момент эпидемиологической самоизоляции.

Когда писал вторую итальянскую книгу

Лишенное институциональной поддержки, пост-искусство обречено на вторичность и принципиальную незавершенность: раз оно не попадает в музей или, хотя бы в арт-галерею (в сборник, опубликованный издательством или не показывается на сцене государственного театра) то автоматически лишается канонического варианта.

Впрочем, «обречено» – здесь не самое верное слово: на примере артефактов в «Изоизоляции» неплохо видно, что пост-искусство чаще всего несет в себе память о прообразе.

Пост-артефакт – это почти всегда рефлексия над тем, что уже есть.
То, что давным-давно стало «общественным достоянием», многократно пережевано культурой и усвоено «широкими массами».

Но рефлексия эта всегда промежуточна – она не может быть завершена, поскольку становится именно в коллективном становлении и ее нельзя довести до какого-то логического завершения.

Пост-искусство – это домашние радости in progress, находящие самодостаточную цель внутри себя.
Когда растешь не вовне, но обслуживаешь собственный одиночный мир.

Когда-то художники выплескивали творческие амбиции на стены и на холсты, затем (в акционизме и, отчасти, в концептуализме) сами стали объектами и носителями искусства, теперь же каждый творит собственную художественную среду.
Лепит из того, что было рядом или же случайно под руку залетело.
Эстетизирует личную реальность по правилам и законам, раннее принципиально исключенным из повседневности.

И в этом пост-искусстве себя все равны как на подбор – все маленькие, все кричат и прыгают, но никого не слышно, кроме твоих родственников и знакомых – тех, на кого осознанно обращаешь внимание или же подбираешь по принципам этической или эстетической валентности.
А это уже совсем иные какие-то принципы бытования артефактов и способы реакции на них.

Выставка Первого музея авангарда

Выставка Первого музея авангарда

Кира Долинина права – буквы побеждены, поскольку над живописью и скульптурой в «Изоизоляции» думают визуально.

Выделяя в том, на что смотрят именно узнаваемую, то есть сугубо литературную основу – то, что можно пересказать словами; то, что является сюжетом, хотя бы и пластическим: эмблематический изгиб, нагромождение цветовых пятен, ставших узнаваемой авторской манерой, ну, и, конечно же, человеческие фигуры в опознаваемых позах и разворотах.

Пост-искусство исходит из посылки что всё уже было и славен лишь повторенья миг.

Повторение актуализирует архив, извлекая из него одни образы и забывая про другие, так как важнейшее свойство пост-искусства – возможность выбора в ситуации когда культурное предложение значительно превышает спрос, имеющий тенденцию к постоянному сужению и перераспределению внимания в сторону самых новых медиумов.

Если все уже было, то нынешнему человеку не нужно придумывать ничего принципиально нового (то, на чем базировались рост и развитие искусства в традиционном его понимании), но можно самоутверждаться манипулируя наборами уже существующих образов, начинающих исполнять роль заготовок.
И их перекомбиновкой.

Это напоминает мне культпоход в ближайший супермаркет, уносящий массу сил из-за усилий предпочесть один товар другому.

Вторичность (ну, или повторность) снимают проблематику аутентичности, ауры и единичности – любая копия способна пойти в ход: какая разница что копировать, оригинал или же его репродукцию?

Пост-искусство – это, конечно же, про развитие и изменение современного общества под углом цифровых технологий, их возможностей.

В сообществе «Изоизоляция» выкладывают фотографические копии известных произведений искусства – никому даже не придет в голову вывешивать здесь карандашные скетчи или же акварельные наброски.

Пост-искусство как раз и начиналось с фотографии, получившей беспримерное ускорение еще во времена «мыльниц» и окончательно ставшей повсеместной с внедрением камер в телефоны и, тем более, смартфоны.

Миллиарды снимков, делаемых ежедневно, убили существование внятных критериев (каждый становится сам себе главным редактором и художественным руководителем), а также возможность хоть как-то выделиться.

В бесчисленной орде постоянно снимающих и публикующих кадры, колдующих с фильтрами и технологиями, можно найти приверженцев любых жанров и техник, оттенков и полутонов.

Даже в самых трудоемких постановочных съёмках, используемых в медиа, трудится столько народа, идентифицирующего себя именно фотографами, что само это обозначение с какого-то момента теряет остатки смысла, а просьба устроить отпрыска в редакцию на должность фотокорреспондента выглядит изощренным издевательством или тактической подлостью, ибо невыполнима даже для дарований исключительной мастеровитости.

Впрочем, самым талантливым закономерно всегда тяжелей, чем посредственностям.

У этой мании всеобщей фотофиксации есть одно интересное последствие, позволяющее прояснить механизмы пост-искусства и в других областях человеческой деятельности: отныне важно не что снимается и не как это делается, но кто снимает.
Примерно так же осмотр очередного музейного зала начинается с ознакомления экспликациями.

Ролан Барт называл фотографию «посланием без кода».

Поскольку кусок сырой реальности буквально ни о чем, то смысл его вычитывается каждым из нас наособицу.
Код заводится внутри композиции под влиянием извне привнесенной информации.

Когда фотографий вокруг – бесконечное число то на первый план выходит личность снимающего, причем, сведения о нем, помогающие кадру опереться на биографию, не имеют никакого отношения к тому что снято и как снято.

Не условно говоря, один и тот же вид морского побережья, зафиксированный анонимным барменом из пляжного кафе или же, к примеру, Хемингуэем имеет совершенно разные семантические поля и ореолы.

Пора уже вводить название для жанра принципиально анонимной фотографии, к авторству которой по разным причинам невозможно пробиться и которую почему-то невозможно атрибутировать (в том числе и в диахронии) – видимо, она и будет объектом начальной стадии пост-искусства, сущность которого, конечно же, находится не только на стадии производства, но и в самом восприятии того, что мы потребляем.

Того, что окружает нас без какого бы то ни было окружения, так как размытость и мерцание границ цифровых объектов, их некоторая смазанность и нечеткость – как явлений, вырванных из потока, не дает сознанию закрыть форточку «второй кавычки».

Выставка Первого музея авангарда

Про отсутствие кода и колебания семантического ореола я вспомнил неслучайно, так как параллельно тотальной фотофиксации на территорию пост-искусства перешла и актуальная поэзия.

Разумеется, над отменой границ между графоманией и конвенциональным текстом много и упорно потрудились концептуалисты, однако, единичные усилия смогли перейти в принципиально иное агрегатное состояние только после повсеместного проникновения интернета в повседневную жизнь, когда оказалась снята «проблема публикации».

«Поэтов» (или тех, кто так определяет себя, за неимением более корректного определения) стало, конечно, меньше, чем фотографов но только потому, что щелкнуть камерой намного проще, чем довести «лирическое высказывание» хотя бы до подобия логической завершенности.

Все это обесценивает не виды творческого самоутверждения (человек все равно не сможет обходиться без лирики, разрабатывающей актуальные языки, как и без хронической привычки к повсеместному хронированию, нарастающим параллельно изощрению гаджетов – у позднего Юрия Лотмана хорошо показано, что любые, даже самые экстравагантные и редкие явления культуры входят в набор обязательных антропологических признаков homo sapiens, оттого-то, во-первых, неслучайны, а, во-вторых, неубиваемы), но способы бытования плодов всеобщего креатива в нынешней повседневности, создающих комфортную среду обитания.

Избытка информационных подробностей теперь уже столько, что некоторые их них откладываются в вполне бесполезные складки, интригующие меня, прежде всего, своей самодостаточной формой.

И, таким образом, способные заявлять себя в качестве, что ли, традиционного искусства, которое продолжает работать параллельно неофициальным массовым практикам – но чаще всего на площадках вненаходимости, выгороженных внутри обыденности.

Впрочем, есть и хорошие новости.

Конечно, отсутствие критериев мирволит спекулянтам и жуликам разного сорта (поди, поймай за руку, если все золото, что блестит), но гораздо важнее, что пост-искусство – это агрегатное состояние грамотного сознания, способного извлекать «красоту» и «смысл» практически отовсюду.

Пост-искусство не столько про сублимацию, сколько про эмансипацию и полет свободных ассоциаций, придающих смысл и красоту практически своевольно чему правая (или левая) рука пожелает.

Никто не в состоянии отменить и запретить видеть то, что не видят другие.

Массовое производство образов, словесных ли, визуальных, повышает уровень культурного моря, несмотря на то, что у этого водоёма нет ни ауры, ни первородства.

Любой гумус, рано или поздно, порождает, не может не породить оригинальные и безусловные творения, другое дело, что ждать их, имея в наличии бесконечные библиотеки и музеи, более не нужно, следует попросту жить, носить платья из ситца, занимаясь в самоизоляции тем, чем хочется и можется.

Не обращая никакого внимания на величие замысла.
Или же его демонстративное отсутствие.

Политическая основа пост-искусства – в постоянной растущем уровне демократизации, требующем все более четкого и конкретного представительства «простых людей» «во власти».

Кризис элит связан, прежде всего, с всеобщей транспорентностью, о которой не устает повторять Екатерина Шульман: повсеместная прозрачность жизни, особенно в соцсетях, ставит закономерные вопросы о том, почему одним можно, а другим нельзя?
Чем одни лучше (заслужаннее) своих соседей?
Отныне «дрожащие твари» – объект исчезающий точно на перемотке, поскольку все право имеют не только на свой кусок счастья, но и на субъективную оценку ценности личного вклада.
Точнее, возможность плевать на всех остальных с высокой колокольни гипертрофированного (а бывает ли иное?) самомнения.

В политике это ведет к фетишизации всеобщих выборов, в культуре – к распространению стандартов пост-искусства.

Когда писал вторую итальянскую книгу

Теперь, чтоб два раза не вставать, постскриптум о кровном.

Понимание особенностей пост-искусства имеет массу важных непрямых последствий и, к примеру, позволяет разобраться с серой зоной, куда почти целиком угодила нынешняя изящная словесность.

Критерии между тем, что такое хорошо и что такое плохо сегодня настолько размыты, что необходима актуальная теория жанров и определений того, что же теперь может считаться именно что изящной словесностью, а что – лишь шуршание и бижутерия симулякров.

Поэзия почти полностью ушла на территорию пост-искусства, то есть перестала быть явлением системным, систематическим и конвенциональным (для того, чтобы стать поэтом здесь достаточно манифестировать: «А я так вижу» и не стесняться, когда графоманом обзовут), а вот с прозаическими жанрами ситуация продолжает расслаиваться.

Все они регулярно уточняются и пополняются новыми дефинициями, вместе с полками книжных магазинов, постоянно выделяющих все новые и новые ниши локальных явлений.

Эволюция жанров идет от первичной универсальности предыдущих эпох к регулярному дроблению и уточнению основных видов словесности.

Лучше всего это заметно на примере нон-фикшн, но ведь и «проза» постоянно уточняет ареалы своего распространения.

Отныне невозможно приводить в пример «Преступление и наказание», обзывая его интеллектуальным детективом, сочетающим «роман идей» с масскультной интригой, поскольку со времен Достоевского «высокая литература» безвозвратно отделилась от массовой, а качественная, уважающая себя романистика – от беллетристики и, тем более, от коммерческих (читай: схематических, построенных на готовых нарративных блоках) жанров.

Что делает текст сегодня безусловно литературным?

То, что невозможно перенести в другие виды искусства – те самые закономерности и элементы, что теряются при переводе и конвертации.

Говоря о кризисе романа, большинство вменяемых теоретиков и, тем более, практиков имеют ввиду то, что сюжетные произведения все чаще и чаще становятся заготовками киносценариев и нет для пишущего большей удачи чем любая, даже самая неловкая, экранизация.

Ну, да, тут ведь и деньги иные (впрочем, в аутентичной и подлинной литературе денег вообще не осталось – честный прозаик уже давным-давно живет и пишет на территории экономики интереса) и шанс на известность какой-никакой возникает.

Хотя именно возможность адекватного нарративного переноса (то есть, признаков внешних и принципиально вторичных) говорит о том, что сюжет и роман, значимый именно своими фабульными поворотами, литературой более не является – беллетристика почти целиком оказывается на территории пост-искусства, превращаясь в то, что Дмитрий Александрович Пригов называл «деланьем матрешек».

В промысел.

В общедоступное ремесло, особенно заметное на примере особенно завораживающих сериалов.

О сути его нас еще Пропп с Борхесом предупреждали («...историй всего четыре...»), расчищая место для «чистой» литературы, основные события которой происходят на уровне самого письма – его ритма и интонации, которые перевести в иные медиумы попросту невозможно.

Правильно организованное суггестивное письмо и является в «прозе» (в «искусстве прозы») главным носителем жизненной силы, поскольку оно и только оно сублимирует бесперебойную процессуальность.

Исчезая из послевкусия, фиксирующегося на материях более заметных и грубых (соотношение фабулы и сюжета), письмо растворяется в общем читательском впечатлении, на самом-то деле, определяя его.

А, главное, самым что есть незаметным образом провоцируя самое важное, что чужие книги могут дать – максимальную мыслительную активность читателя, отныне считающего чужие открытия и достижения своими.

И даже оригинальные мыслительные цепочки более не являются имманентным признаком подлинного литературного качества, так как количество пишущих мирволит постоянным повторениям и накладкам.

Никогда не поймешь, откуда ту или иную формулу надуло, твоя она или же забытая, но заемная.

Кстати, это весьма интересный вопрос, не имеющий, впрочем, решения или практической пользы: является ли чужая, но забытая мысль твоей, после того, как открываешь ее заново и без чужой помощи?

Да и сама по себе оригинальность мышления не есть безусловное свойство художественных дискурсов, важнейшими признаками которых являются, все-таки, пластически непередаваемые (и архитектурно неповторимые) решения.

Дух веет, где хочет и как хочет, из-за чего знак авторства на собственных формулировках не поставишь – в отличии от изобретения одноразовых композиций или внятно оформленных текстовых волн, делающих произведение, состоящее из букв явлением, обладающим не просто материальными, но еще и физическими характеристиками.

Это они, неосознанно впитываемые читателем, делают нас соавторами лучших из неустаревающих творений.

Locations of visitors to this page


Критика погоды (1) или Корона самоизоляции. Дневник во время дождя: https://paslen.livejournal.com/2447137.html

Критика погоды (2). Коронавирус в роли искусства. Ворожба с помощью цитат из Шкловского и Агамбена: https://paslen.livejournal.com/2448098.html

Критика природы (3). Коронанарратив на пустом месте. Ворожба продолжается: https://paslen.livejournal.com/2449381.html

Критика погоды (4) и хроники послушания. Коронанарратив в действии и в бездействии: https://paslen.livejournal.com/2452084.html

Коронанарратив Улицы исцелимых или Критика погоды (5): тайные комнаты, иные голоса, чужие миры - https://paslen.livejournal.com/2453994.html

Коронарратив в развитии или критика погоды (6): Вынужденный простой или просто апрельский анахоресис? https://paslen.livejournal.com/2456952.html

Дивертисмент.Тропами изоизоляции. Пост-искусство быть свободным: https://paslen.livejournal.com/2457987.html

Коронанарратив или Критика погоды (7). История первых тюльпанов, сирени, больших и малых театров: https://paslen.livejournal.com/2465660.html

Критика погоды (8) Коронанарратив лета: Выживут только интроверты или Неуловимые формы разрушения: https://paslen.livejournal.com/2471125.html

Критика погоды (9). Коронанарратив эпохи конца пионов: https://paslen.livejournal.com/2473442.html

Ягоды начала ягодной поры. Теперь ждём цветочки. Юбилейный (10) коронанарратив и критика погоды: https://paslen.livejournal.com/2475160.html

Когда писал вторую итальянскую книгу

Референсы в порядке появления:

Елена Рыбакова: https://www.facebook.com/helena.rybakowa/posts/3066149123408137?comment_id=3066159793407070&reply_comment_id=3066268136729569

Кира Долинина «Клии страшный глаз»: https://www.kommersant.ru/doc/4321288

Милена Орлова: «Живые картины из всемирной изоляции»: http://www.theartnewspaper.ru/posts/7981/

"Вечерний Ургант: телемагазин на диване": https://republic.ru/posts/47575

О книге Юрия Лотмана "Культура и взрыв": https://paslen.livejournal.com/1467233.html

О постоянной эволюции жанров и закономерности их расщепления и дифференциации я написал примерно полгода назад важный для себя текст: http://textura.club/teoriya-bolshogo-vzryva/

О книге Виктора Шкловского "Гамбургский счёт": https://paslen.livejournal.com/2448691.html
Tags: codvid19, искусство, литра, фото
Subscribe

Posts from This Journal “искусство” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments

Posts from This Journal “искусство” Tag