paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Шестая симфония Шостаковича (1939)


Классический (типический, шостаковский) пример портрета состояния, отношения, соотнесённости, фиксация интенции, воздушного мостка, скрепляющего даже не человека и его окружение (социальную среду), но объекта и субъекта, путь эмоции к своему логическому продолжению, давление глобальности претензий на тщету условий (личность в такой ситуации всегда меньше обстоятельств), сидит такой подпольный идеолог собственной самости и раздувается от мощи собственного замысла, его прёт, распирает. Но он не виноват, что он такой, ему просто не на кого опереться: гордыня и хмурь, порождённые одиночеством, иногда просветляющим, просветлённым, но чаще – свинцовым, бессодержательным. Гамлетовская смятенность, исход которой известен заранее: не быть. Тем не менее, Гамлет продолжает мыслить, потому что ergo (звучащее здесь как звучание) для него разгадке мира равносильно. Он жив только в процессе, только внутри интенции – тонкого лучика, ощупывающего мглу.
Вокруг дрожит, кружит и пенится зачарованный умиранием мир: Шостакович – атеист, даже не агностик, это же очевидно. Пора умирания последних астр, первого снега, лёгкой простуженности, переходящей в полную обескровленность, отсутствие сил, плавного балансирования на грани небытия. Кажется, Ясперс называл это пограничным состоянием.


Шестая – о механизмах выкликания и формирования такого состояния. Но это не значит, что Шостакович описывает нечто болезненное, тяжёлое – для него экзистенциальная тревога (затухающая в финале первой части), подавленность – нормальная температура организма, обязанного воспринимать. Ничего личного: нас всех ожидает одна ночь.

Баланс выравнивается количественным преобладанием скрипичной массы, которая снегопадит, белыми шапками облагораживает тоску. Зимой и умереть не страшно: совпадаешь, страшно лежать под землёй и ничего не делать. Баланс закрепляется изящными реверансами в сторону венской классики, малерообразным пассажам.

Во второй части мы заглядываем в детскую, где ничего не подозревающие дети пытаются жить. Ну-ну. Первая часть любой симфонии для Шостаковича – всегда самое главное высказывание, остальные, последующие – последуют, оттеняют и дополняют мощь и рассудочную пропасть первой. Лишь немногие способны на такую же амплитуду, раскаченность как это обычно происходит в первой части. Вторые-третьи более монологичны, монохромны, логичны (вот правильное слово), как правило, это шкатулки с секретом, вещи в себе. И только в первой части Шостакович позволяет высказывания прямые и непосредственные.

Ага, начинаю понимать: в Шостаковиче важен драйв надрыва, выражающийся через раскачивание эмоциональных качелей. Вот третья часть в шестой – уж куда, казалось бы, калейдоскопичнее, все эти вальсы да польки-бабочки, возбухающие мимо медных, так подишь ты – туда же: историзм (антропоморфность) выхолащивают из них густопсовую пустоту переживания.

Большивикам должно было нравиться. Несмотря на вопиющую угнетёнку четвёртой части, возвращающую нас к трагической чистоте первой части. Но рахманиновская, разливанная российскость маскирует раненную экзистенцию-изжогу под тревогу о судьбах родины. Типа: что же будет с родиной и с нами?

А то и будет, что ничего не будет: нас всех ожидает одна ночь, смерть – наша родина, Россия неизбежна.



Locations of visitors to this page
Tags: НМ, Шостакович
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments