paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Борис Эйхенбаум "Лев Толстой. Книга вторая. Шестидесятые годы" в "Работах о Льве Толстом", СПб, 2009

Книга про шестидесятые – это, конечно, сиквел сериала про славные толстовские десятилетия, со всеми особенностями (не скажу, что сбоями), свойственными любому продолжению.

Есть, конечно, определённая инерция стиля и накапливающаяся усталость (холестерин избыточной фактуры), возможно, что и читательская, так как вторая (на самом деле, третья) книга решена совершенно иным способом – в отличие от пятидесятых, путешествовавших по биографии писателя от одного текста к другому, шестидесятые делятся на две неравные части.

Начало – это возвращение Льва Николаевича в литературу: сложное плетение мотиваций, заставляющих его, после очевидных провалов и полуудач (того, что ему лично виделось провалами и неудачами, последовавшими после шумного и бравурного вступления на литературное поприще, когда молодой и начинающий прозаик почти сразу стал звездой всероссийского масштаба), взяться за текст большого формата.

Любая деятельность Толстого, даже не связанная напрямую с письмом, трактуется Эйхенбаумом с точки зрения писательской стратегии – чтобы Лев Николаевич не делал (преподавание в сельской школе, создание пасеки, женитьба), всё будет направлено, во-первых, на положение внутри общекультурной иерархии (учительство аристократа беднякам – хороший информационный повод, как сказали бы мои современники, позволяющий зайти под свет софитов с неожиданной, хотя и крайне актуальной для эпохи стороны), а, во-вторых, дополнительными поводами и способами самонаблюдения, чтобы было чем затем заполнять сюжеты.

Ведь главная, формообразующая деятельность Толстого, положенная в основу его стиля «карандашных рисунков без тени» – самоанализ, позволяющий раскладывать эмоции и чувства на вполне законченные прозаические паттерны.
Толстой возвращается в литературу совсем как Бэтмен в Готем-сити (иногда они возвращаются): ситуация в столицах изменилась, бывшие звезды «большой формы» нынче не носит никто, кроме осталых (коммерческих) беллетристов, поколения 40-х и даже 50-х сходят со сцены, уступая место не только новым людям (Чернышевский всех бесит), но и новым жанрам – физиологическим очеркам, заметкам, статьям на общественные темы.

«Среди этого процесса новой дифференциации Толстой, с его эстетическими и моральными проблемами, чувствует себя одиноким и беспомощным – как человек деклассированный, потерявший своё место в современном обществе»: «он – не военный и не типичный профессионал-помещик, а вместе с тем он и не интеллигент, не журналист, не профессиональный литератор, не идеолог той или другой группы или партии. На него смотрят не то как на подозрительного отщепенца (сотрудник «Современника»), не то как на оригинала и чужака. Никто не считает его своим…» (360)

Эйхенбаум постоянно подчёркивает всевозрастающий воинственный консерватизм Толстого, выступающего против сомнительной идеи прогресса и всё глубже и дальше уходящего в своих интересах по шкале исторического времени: мысли написать книгу о Петровских временах сменяются началами романа о Декабристах, а «Война и мир», таким образом, оказывается максимально разросшимся приквелом – величайший русский роман должен был иметь продолжение и происходить в трёх ключевых эпохах, в том числе и после возвращения декабристов, оставшихся в живых из ссылки.



Толстой Эйхенбаума

Основной объём «Шестидесятых» занимают подступы к главному русскому роману, начинающемуся завязываться и разбухать на фоне «основных вопросов» эпохи, крестьянского и правового.

Здесь Эйхенбаум вновь начинает дотошно описывать источники толстовского вдохновения, служившие источниками его историософских взглядов, постоянно менявшихся вместе с структурой постепенно растущего романа.

С одной стороны, Урусов и всяческие славянофилы-любомудры, с другой стороны – де-Местр и Прудон, тогда запрещённый в России. Именно Прудон, с которым граф многократно встречался во время поездок в Германию, подарил Толстому не только взгляд на Наполеона, которого считал вообще-то воплощением зла, но и название эпопее.

«Архаичность толстовской позиции выражается в противопоставлении конкретным историческим оценкам и принципам («временным», как сказал бы Толстой) начал абстрактных («вечных»), составляющих систему понятий и правил, которая противостоит всякой системе убеждений» (361), как это было в моралистических системах XVIII века и которая позволяла сохранить его взглядам нужную степень текучести, «лишённой конкретного социального и исторического содержания и основанной исключительно на моральных, проповеднических, почти «пасторских» тенденциях…» (360)

Важно, что «система эта, проникнутая пафосом ‘самобытной мысли’, не образует никакой теории, а, скорее, направлена к разрушению всякой теоретической основы и к замене нормы ‘правилами’…» (361)

Кстати, эпопеей («…весь смысл его позиции и системы был в том, чтобы преодолеть натиск истории»(362), из которой граф выпал) «Война и мир» стала не сразу.

Первоначальной идеей Толстого были «сцены семейной жизни» (которые должны были называться «Всё хорошо, что хорошо кончается»), написанные по примеру английских романов, в основном, викторианских (с очевидным влиянием, например, Троллопа), пока не возникла идея показать ещё и историю Наполеона и Александра.

«Вместе с переходом от жанра романа-хроники к жанру «эпопеи», иначе говоря – вместе с повышением жанра» (545), появились многочисленные умозрительные (теоретические) отступления, совсем как в «Илиаде» у Гомера и в «Фаусте» у Гёте.

Экскурсы в историософию и есть «знак эпопеи», позволяющей расширить не только формальный, но и идеологический объём, а также количество фабульных событий: «жанровыми и стилистическими приёмами заменялся недостаток историчности как таковой. Отступления играли роль исторического эквивалента. На их фоне семейные сцены казались тоже историческими…» (546)

Вообще, мысль Эйхенбаума о том, что внутри романного потока Толстой двигался от «Одиссее» к «Илиаде» и обратно, мне дико нравится.

Тут есть о чём подумать, вслед за критиками XIX века, находившими в «Войне и мире» массу гомеровских параллелей, задолго до Джойса.

История «Войны и мира», подобно «Поискам утраченного времени», не имеющей канонического варианта (текстологические изыскания, которыми Борис Михайлович заканчивает монографию, и вовсе читаются как детектив – сравнивая разные варианты, например, он показывает как радикально менялась оценка Кутузова) есть хроника постоянных изменений структуры, композиции и сюжета, разнородных и разнозаряженных кусков, сшиваемых на живую нитку (что, разумеется, не было оценено современниками, увидевшими в толстовской эпопее «беспорядочную груду наваленного материала»), под всяческими влияниями извне.

Самое длинное из них – воздействие немецкой социальной мысли и фольклористики: и если под влиянием романа Ауербаха «Новая жизнь», герой которого – сельский учитель, Толстой и затеял школу в Ясной Поляне, то под влиянием «социальной политики» В. Риля, о трудах (например, «Гражданское общество») и взглядах которого Эйхенбаум пишет особенно подробно, Лев Николаевич осознаёт себя тем самым «народником», что со временем трансформируется в идеи «толстовства», ну, а пока подпитывает подземными реками грандиозный план величайшей эпопеи.

Эти изложения занудны и скучны (ибо давным-давно преодолены, впитаны, разложены на атомы и забыты), но необходимы, так как главный интерес чтения подобных книг – анализ реакций на внешние раздражители.

Штука в том, что квартет толстовских книг Эйхенбаума дрейфует от конкретики к общим закономерностям жизни человека в истории.

Вот почему «Пятидесятые» и «Шестидесятые» будет интересно читать не только тем, кто интересуется жизнью и творчеством Толстого – вот как это было у меня, занятого совершенно иными именами и материями.

Не то, чтобы Толстой был сущностно важен для меня зимой 2020-го года, чтобы отложив в сторону все свои интеллектуальные интересы, углубиться в чтение этого, неудобно свёрстанного тома (идея собрать все толстовские штудии Эйхенбаума под одной обложкой плодотворна, но не додумана до конца – вот как эту книгу читать? Скучным «библиотечным» способом? С ней весьма неловко валяться, между прочим, аспиранты всё стерпят?), под тысячу страниц.

Однако, уже «Молодой Толстой», описывающий, в основном, сороковые, а также все последующие разделы толстовских штудий Эйхенбаума (с нетерпением приступаю к чтению «Семидесятых»), выдержанных под девизом «как стать писателем», вводят нас в то, что обычно называется «творческой лабораторией», моделируемой как бы «на ходу», из сходу подвернувшегося материала.

На волне вдохновения.

На самом деле, как это хорошо показывает ещё более отрывочная и фрагментарная структура «Семидесятых», состоящих от автономных статей, план которых находится в комментариях (да-да, свои книги о Толстом Эйхенбаум организует оммажным образом, сублимируя в двух последних томах всё ту же самую «беспорядочную груду наваленного материала», интересно только насколько сознательно? А также, каково это было писать об историософских прозрениях прошловековых историков, размышляющих о роли личности в истории и роли восставших или военизированных масс в советском 1931-м, когда под маской Наполеона легко обнаруживается… Сталин?), все источники, служившие Эйхенбауму для первоочередных открытий, были тщательно продуманы, изучены и инсталлированы в общее фундаментальное полотно.

«Шестидесятые», впрочем, как и предыдущие «Пятидесятые», а также «Семидесятые», публикация которых была приостановлена (книга вышла впервые уже после смерти Эйхенбаума в 1960-м) особенно положительных откликов не стяжали.

Эйхенбаум учёл критику Шкловского и со товарищей, отступив в «Шестидесятых» от хронологии и «биографического элемента», из-за чего монография вышла более хаотичной и менее ровной, чем «Пятидесятые»: в этом Борис Михайлович тоже оказался похожим на своего главного персонажа, который при первой публикации «Войны и мира» особой славы не стяжал, а после, под влиянием рецензий и откликов, затеял радикальную переделку текста эпопеи, пригласив для этого Страхова.

Шкловский (в основном, в письмах) критиковал, впрочем, и «Шестидесятые» тоже.

Хорошо, что Эйхенбаум слушал его мало, а работал быстро и споро, иначе бы и «Семидесятые» не успел – из-за войны и прочих обстоятельств, не зависящих от редакции.

Комментарии к этим книгам подчёркивают «беллетристические начала» исследования, выражающиеся в метафорах и эмоциональных оценках, тогда как для меня очевидно, что такой повествовательный нарратив если и не скрывал, то как бы прикрывал личную заинтересованность Эйхенбаума в этих описаниях великого, но чужого человека.

В Толстом он нашёл идеальную модель для описания собственных внутренних процессов и трансформаций из радикального формалиста в аккуратного советского учёного, сочинившего статью об текстах Ленина про Льва Николаевича как зеркало русской революции (вошла в раздел статей) и постоянно ссылающегося на мемуары Горького о Толстом как на оберег.

Влияние социальных механизмов, вынуждающих и заставляющих поступать человека (в данном случае, идеальное литературное животное, прекрасное во всех своих творческих проявлениях) так, а не иначе, сближает толстовские штудии Эйхенбаума с протяжёнными повествованиями Лидии Гинзбург о блокадном (впрочем, не только) бытии Оттена – её отчуждённой сущности неопределённого (точно не авторского, но и, несмотря на местоимения, не мужского) гендера.

Параллель эта совсем неслучайна: Лидия Яковлевна долгое время была ученицей Бориса Михайловича, долгие годы они шли в одном направлении и справлялись с одними и теми же ограничениями - творческими, историческими, политическими, социальными и даже военными, только Гинзбург удалось вынырнуть - сначала из литературоведения, затем и из совка.

В архивных записях она много иронизирует над бывшим учителем, но воспоминания о нём делает образцово сдержанными, скрывая правду в подтексты многомысленных формулировок: ей не впервой разворачивать описываемых людей разными ракурсами.

Впрочем, как и самому Эйхенбауму.

Эксперимент с героем, который ткётся из себя и привнесённых обстоятельств, синтезируется на пересечении дискурсов и разных полей (научных, социологических, семиотических, психологических, беллетристических) оказывается важнее дотошного источниковедения, способного к уточнению и, оттого, быстро устаревающему.

Литературные составляющие исследования и делают его выдающимся и объективно интересным помимо всей этой барочно-избыточной фактуры, достаточно естественной для подобного филологического исследования.

Locations of visitors to this page


Борис Эйхенбаум "Молодой Толстой": https://paslen.livejournal.com/2420403.html
Борис Эйхенбаум "Лев Толстой. Книга 1. Пятидесятые годы": https://paslen.livejournal.com/2428591.html
Борис Эйхенбаум "Лев Толстой. Книга вторая. Шестидесятые годы": https://paslen.livejournal.com/2430158.html
Борис Эйхенбаум "Лев Толстой. Книга третья. Семидесятые годы": https://paslen.livejournal.com/2431169.html
Tags: дневник читателя, монографии, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “монографии” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments