paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Анджей Валицкий "В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства"

Читать эту книгу легко и приятно – она увлекательно сделана.

Устроена подобно циклу лекций на каком-нибудь «Арзамасе», но воспринимается как «роман идей», интеллектуальное повествование, не лишённое художественности, в котором одно вытекает из другого, логически и закономерно, так что развитие и мутация, а также умирание идей оказывается вполне сюжетным.

Читая Валицкого, таким образом, совмещаешь приятное с полезным – просвещаешься и вспоминаешь, что тебе говорили в университете (но с весьма углублённым погружением в материал, какого ни один, доступный нам, устный преподаватель достичь не может), с другой стороны, получаешь вполне явное удовольствие от текста, в котором много этажей и слоёв.

Из-за чего, кстати, написать отклик на «В кругу консервативной утопии» достаточно сложно.

Всё не отразишь, на всё не откликнешься, приходится рыть внутри собственные «кротовьи норы».

Это, кстати, помогает эту книгу не только освоить в нужном для себя направлении, взяв от неё именно то, что в данный момент нужно, но и «присвоить», сроднившись с славянофилами Валицкого как с родными.

Дело в том, что идеи и идеологические конструкции, которые они изобретали и которыми пользовались намертво впечатались в матрицу русского сознания – в том числе и противоположно направленного, но так, видимо, устроены «пути культуры», что мы не задумываясь, пользуется чужими клише, не особенно отдавая себе отчёт в том, что они на самом деле значат.

А Валицкий, помимо прочего, показывает, что когда славянофилы спорят с западниками на самые, казалось бы, отвлечённые темы, «о личности» или об историософии, то имеют ввиду весьма конкретные материи.

Потому что всё здесь увязано в тугой узел и от решения любой, даже самой проходной мелочи, зависит архитектура здания в целом.

Постоянно спотыкаешься о то, что, вроде бы, знаешь или знал.

О то, что живёт внутри, в полупереваренном виде и никогда не выходит наружу в область осознанного.



Июль 2019

Почему индивидуализм это плохо?

Потому что «божьи дары» способны воспринимать только некритически настроенные к ним массы.

Рационализм, пришедший в Россию с Запада, отделяет человека от народа и делает его сознание раздвоенным и неполноценным.

Рационализм – порождение и итог Древнего Рима, который «создавали юристы» и который мутировал теперь в схоластический католицизм.

«Древние римляне, по мнению Киреевского, превратили логику, абстрактный разум индивида в единственную меру вещей. Рационализм не способен проникнуть во внутреннюю сущность вещей, при помощи разума можно понять лишь внешние формы – потому-то римляне прославились главным образом в области права, то есть в области пагубной рационализации и формализации живых общественных связей… При таком положении дел единственным регулятором межчеловеческих отношений была правовая условность, а единственным гарантом её соблюдения – внешняя сила в виде государственного аппарата…» (174)

«Католицизм есть слепое подчинение личности внешнему авторитету папы и клира, замена любви утилитаризмом, братства – подданством, свободных внутренних связей – чисто внешним, «государственным», институциональным единством. Даже литургия стала чем-то внешним и чужим по отношению к верующим; люди, морящиеся в католической церкви, одиноки и чужды друг другу, не участвуют в богослужении, не понимают его языка, а только выполняют повинность, от которой зависит их индивидуальное спасение…» (233 – 234)

На Руси античности не было, поэтому здесь и смогли образоваться и сохранить своё сознание целым и невредимым истинно верующие люди, таким парадоксальным образом, опережающие в своей невинности Запад, после Гегеля и его абстракций, стремящийся к новой простоте.

«Рефлексия – то самое всеобщее «раздвоение духа, раздвоение мысли», в котором славянофилы видели конечный результат западного рационализма и индивидуализма. Раздвоенной, преследуемой сомнениями личности «лишних людей» славянофилы противопоставляли идеал личности, сохранявшей свою целостность, благодаря вере, внутреннему сосредоточению души, «глубокой тишине и покою внутреннего самосознания». В индивидуальности и в автономии они усматривали не необходимое условие развития личности, но причину распада её целостности; силу личности они мерили уровнем её целостности, гармонии, внутренней уверенности и покоя, вытекающих из непоколебимой веры. Это была последовательная защита доиндивидуального идеала человека…» (411)

Валицкий показывает и легко доказывает, что славянофильство было одним из проявлений немецкого «консервативного романтизма», много чем обязанного Гегелю, важнейшим звеном «в диалектике русского «европеизма», поскольку мыслители, которых он так подробно описывает, это – глубоко образованные, думающие, постоянно путешествующие интеллектуалы.
Между прочим, самый последовательный из них, Хомяков так и вовсе был англофилом.

Тут автор цитирует Флоровского: «Славянофильство есть акт рефлексии, а не обнажение примитива» (414).

Кстати, для того, чтобы поместить читателя в суть идеологических споров «людей сороковых годов», Валицкий подымает целые параллельные пласты, вроде философии Гегеля или же корпуса критических текстов Белинского – никакие побочные ответвления не остаются не прояснёнными, идёт ли речь о Русско-турецкой войне, журналах братьев Достоевских или же о первых русских социалистах.

Оригинал этой книги, вышедшей по-польски в 1964 года нисколько не устарел – подобных «итоговых» исследований, показывающих общую историю славянофильства в контексте истории русской мысли XIX века во всех её внутренних и внешних (в том числе и полемических – с западниками или же, наоборот, радикально консервативными любомудрами) полемиками, по-русски ещё не было.

Для этого Валицкий первую половину тома отдаёт отдельным главам-очеркам важнейших представителей славянофильства, составляя что-то вроде антологии консервативно-утопической мысли.

«Хомяков – создатель славянофильской экклесиологии и теории «соборности» - изменил антикапиталистической, консервативной утопии в пользу «практической» политики, в конечном счёте, сводящейся к помещичьему пути капиталистического развития; Киреевский умер на пороге новой эпохи, будучи убеждён в преждевременности начинающихся реформ и сохранив верность славянофильской утопии в её консервативно-романтической, «стародворянской» форме; Аксаков – утопист наиболее бескомпромиссный – пытался очистить славянофильскую утопию от дворянских элементов, превращая её в своего рода христианский популизм, созвучный с архаически-патриархальным мировоззрением крестьянских масс…» (335)

Для нас все течения и десятилетия интеллектуальной истории сплелись в клубок разрозненных явлений, тогда как Валицкий выстраивает книгу именно по пути причинно-следственных отношений, раскрывает попутные контексты, из-за чего в голове у меня возникает понимание разницы между «лишними людьми» сороковых годов [«...эпохи наружного рабства и внутреннего освобождения...», если по Герцену] и, например, почвенниками (незаконнорожденными отпрысками славянофилов) шестидесятых и народовольцами семидесятых.

«Проблематика «лишних людей» есть не что иное, как проблематика индивидуализации, а в плане исторической социологии – проблематика становления русской интеллигенции, болезненного разрезания пуповины, соединяющей её со старым миром…» (405)


Хотя начинается книга Валицкого портретами прото-славянофилов – с очерка взглядов князя Щербатова, Карамзина, Уварова, Погодина, самым первым высказавшего «в русской историографии тезис о принципиальном отличии России и Западной Европы, о противоположности представляемых ими «начал»…» (84)

Но особенно подробно Валицкий разбирает «Русские ночи» Одоевского и «»Философические письма» Чаадаева, повлиявшие на возникновение и развитие не только славянофилов, но и западников.

«Настоящий прогресс предполагает движение к истине, а не просто движение вперёд, безразличное к направлению пути; исторический путь может быть ложным, поэтому не путь должен определять идеал, но идеал – путь...» (320)

Главными оппонентами славянофилов были, разумеется, западники (Валицкий и здесь набрасывает галерею идейных портретов самых важных из них, уделяя особое внимание Белинскому) и философия Гегеля, через увлечение которой прошли все яркие «люди сороковых годов», так как поветрие это было всеобщим.

Для того, чтобы объяснить что «брали» или критиковали у Гегеля славянофилы, а что западники, Валицкий обобщает и самые важные моменты гегелевской историософии. Например, понимание свободы.

«Для Гегеля свободой была свобода разума, освобождение от всякой иррациональной «непосредственности»; славянофилы же понимали свободу как иррациональную спонтанность, как свободу от разума. У Гегеля воля – всегда сознательная воля, направленная на определённые цели, в противном случае это инстинкт; у славянофилов воля предшествует познанию, а, значит, не может быть сознательной. Согласно автору «Феноменологии духа», человек только в мышлении чувствует, что он «у себя»; согласно славянофилам, рациональное мышление отчуждает человека, убивает спонтанность, приводит к болезненному раздвоению личности. Тот, кто хочет избежать этого раздвоения, должен руководствоваться традицией…» (374)

Штука в том, что славянофилы сороковых превратились в панславистов в шестидесятые, а там уже и до великодержавного национализма недалеко.

После глав о «великих спорах» с западниками, Валицкий переходит в подробному и последовательному описанию мутаций, в которых участвовали последыши славянофилов – от братьев Достоевских до Владимира Соловьева и Константина Леонтьева.

Хотя последняя глава книги раскладывает поздние взгляды Герцена, который начал, под впечатлениями своей западной, буржуазной жизни, уходить от «русского социализма», оценив недораскрывшийся потенциал крестьянской общины и начав отзываться об отцах-основателях славянофильской идеологии с демонстративным респектом.

«Ирония истории заключалась в том, что создатель утопии «русского социализма» начал идеализировать славянофильскую утопию как раз тогда, когда сами славянофилы изменили ей в пользу вполне реальных, эгоистических интересов своего класса…» (667)

«По иронии судьбы фактический разрыв Герцена с теорией «русского социализма» совпал с началом её доминирования в русском революционном движении…» (670)

Фразеология славянофилов (как и западников, впрочем) была воспринята сначала почвенниками, затем демократами, после – большевиками и советскими идеологами, надёргавшими цитаты для своего канона почти отовсюду.

Валицкий ссылается не только на Бердяева, но и на Ленина с Марксом – влиятельных умников своих времён, сданных ныне в архив, и это, с одной стороны, как бы уравновешивает Плеханова с братьями Киреевскими, а, с другой, показывает интеллектуальные эпохи в виде, максимально очищенном от позднейших наслоений.

То есть, от того компота, в котором обитают уже нынешние читатели книги Валицкого, одновременно выкликающей реалии из самых разных пластов нашего культурного самосознания – отсылки не только к первоисточникам, вроде Пушкина или Карамзина, но и к скуке советской высшей школы, в которой, помню как сейчас, меня заставляли конспектировать десятки (!) статей Белинского.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, монографии, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “монографии” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments