paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Воспоминания Анны Григорьевны Достоевской ("Литературные мемуары", М., 1987)

Ощущение, будто Достоевский был бедоносцем – притягивал к себе если не беду в чистом виде, то многократное усложнение обстоятельств, словно бы была в нём некая скважина (чтоб не говорить «бездна»), из которой постоянно сквозило нездешним устройством, победить которое можно было, видимо, лишь верой, а также многократно преодолённой виктимностью, принятием на себя чужих обстоятельств.

На бытовом уровне это приятие, если опять же верить Анне Григорьевне, состояло из кормления многочисленных родственников, а также многолетнего выплачивания долгов брата и векселей странного происхождения, которые Достоевский брал на себя с какой-то поразительной покорностью (иногда мне казалось, что я читаю книгу о Шостаковиче – рассеянном и близоруком болезненном гении на коленях)…

…с этим кормлением и содержанием семьи умершего брата, долги которого ФМ оплачивал также, как и задолженностью разорившегося журнала, связан первый заманок «сюжета», потому что «войдя в семью», молодая жена понимает, что может погибнуть со своей любовью-жалостью под давлением родственников-дармоедов.

Вот и начинаешь следить: выплывет из обстоятельств или же нет.
Выплывает, конечно, так как в писателе главное – не тексты (то, что остаётся на поверхности), но «мудрость» и «знание», получаемые во время напряжённой интеллектуальной работы и которые, на самом-то деле, и есть результат, основной и самый что ни на есть главный.

Продажей-то текстов (книжек) живут, в основном, торгаши да карьеристы, хотя такая точка зрения возникает уже в нынешней, постсоветской и цифровой ситуации, когда тексты обесценились и ими ничего не заработаешь.

Это значит, что на первый план у нынешних (в том числе и у меня, значит) выходит смута самоутверждения и изжоги самолюбия – мы свою нужность через красивости интеллектуальных высот демонстрировать приноровились.

Тогда как вся классика – это писание для денег.

За исключением, конечно, бар, которых Анна Григорьевна неоднократно перечисляет (Толстой, Гончаров и, особенно, Тургенев), а вот тот же Чехов бы точно долго без гонораров не протянул. Он и так вытянул мало, но без адекватной оплаты своего труда (особенно в театре) загнулся бы ещё раньше – до «Вишнёвого сада».

Тем более, Достоевский, только за год до смерти из пожизненной кабалы вылезший («Братья Карамазовы» помогли да жёнина сметливость, помощь её в книгоиздании и книгопродаже) – человек исключительного таланта и опыта, буквальное «наше всё», так как только с ним (а ещё, разве что, с Мандельштамом и Платоновым) непонятно как сделано.
Буквально «нечеловеческая музыка».
Без всякого «почти».



Достоевским увлечённая

В моём умозрительном алтаре Достоевский занимает центральное место.

Главного нет, а центральное остаётся за ним, так как только с этим человеком и плодами его трудов удаётся выйти на просторы какого-то внутреннего пространства.

И, каждый раз открывая книгу, попадать не внутри неё, а куда-то в колодец или тоннель, с чужой помощью к самому тебе ведущему, так как в этих интонациях скрывается такая правда жизни и лично тебя, что невозможно не узнать и не поддаться.

Я не знаю, как объяснить точнее, но когда открываешь том другого писателя, то знаешь его книжное устройство – в нём один текст идёт за другим, у каждого есть название, в конце будут комментарии и оглавление…

…тут же открываешь первую страницу и попадаешь куда-то не туда, но не от того, что читаешь, озвучивая внутренним голосом напечатанное, а потому что здесь средствами литературы совершенно иные материи взяты и уже не объяснить какие именно.

Ибо «непонятно как сделано» означает ещё и что «умом не охватить» весь этот синтез и объём – можно лишь выхватить из него отдельные темы, грани, части.

Они, конечно, будут уводить всё время за горизонт, путь к которому похож на путешествие или перемещение в пространстве, так как времени во время этого чтения как бы не существует, что, в свою очередь, означает, что в книгах ФМ действует не хронотоп, но какое-то особое литературное (культурное, цивилизационное) умами, дополнительный вкус и измерение вымышленное, а также сконструированное, с одной стороны, но, с другой, обладающее самой высшей и поразительной правдой.

Ей не просто веришь, но ей на время становишься.

А после, когда с неё всё-таки спрыгиваешь, то всё равно её помнишь, так как она продолжает жить внутри и становиться частью твоего опыта и даже тобой.

Но в воспоминаниях невесты, жены, затем вдовы, собирающей и издающей наследие, следящей за мемуаристами и клеветниками, вроде Страхова, ничего этого (диалектических сложностей и заглядывания в бездны) нет, как нет и особенно подробных литературных деталей – Анна Григорьевна переводит все в бытовой дискурс, из-за чего жизнь ФМ, с одной стороны, спрямляется (округляется даже), а, с другой, становится персонажной какой-то, что ли.

Потому что если не вникать и не демонстрировать сложности и избыточные детали, всё превращается в скоропись (они и познакомились из-за того, что Достоевскому нужна была стенографистка для блицкрига «Игрока» и ему, 44-летнему, порекомендовали прилежную 20-летнюю ученицу), в гладкопись, в беллетристическую композицию, поверх которой возникает ясный и явный сюжет.

Потому что есть же ещё зашифрованные скорописью дневники, по которым Анна Григорьевна писала свои мемуары, и они совсем иначе выглядят, что ли, сумбурно (из тех, что расшифровали, конечно), а тут, в воспоминаниях, уже и отбор прослеживается и поза, вместе с позицией.

Запоздалое признание (и овации литературных вечеров, как и освобождение от кредиторов) здесь также идеально ложится в нарративную схему, как и многочисленные сложности, которые писатель переживал первоначально в одиночестве (тот же смертный приговор, симуляцию расстрела, каторгу, поселение, поражение в правах, начало литературной славы, хроническое безденежье), а потом с преданной женой.

Тут и нищета и болезни, и смерти двоих деточек, и вся эта мешкотная российская политика и болото литературного быта, и четырехгодичное скитание по заграницам, которое супруги предприняли, чтобы скрыться от кредиторов, а, главное, от тиранообразных домашних.

Потому что главное – не тексты, а опыт, помогающий чему-то в жизни: преодолению обстоятельств, нестандартным ходам, мудрости понимания жизненного устройства.

Но оказывается, что всё это работает, опять же, только в современной литературной ситуации, так как кормить семью и себя – гораздо важнее.

Поэтому литературных знакомств, вечеров и лавровых венков в воспоминаниях Анны Григорьевны – море, а собственно «литературных материй» почти нет. А если и упоминается, то без особых проникновений.

И не потому, что она не понимает писательского ремесла и не знает, как подступиться к его описанию, так как уж если с регулярными приступами падучей ничего справлялась, то сливки «вымысла и смысла» и вовсе не бином Ньютона.

Тем не менее, писательские обстоятельства Анна Григорьевна использует только внешне, как какие-нибудь верстовые столбы, отсчитывающие сколько там ФМ до смерти осталось.

Заграница - это "Идиот" и о нём чуть больше, чем про остальные, так как тяжело давался.
Да и обстоятельства не способствовали.
Мелькает «Подросток», вот муж уже обдумывает «Бесов», которые, затем, многократно переписывает, а вот уже едет в Москву о публикации «Братьев Карамазовых» договариваться (так как сначала надо договориться и аванс получить и лишь потом за диктовку или писанину садиться), значит, близок конец, неотвратим и печален.

И всё время приходится с вялотекущим ужасом существования бороться и его перебарывать, когда он через край.
Так как, с одной стороны, совершенно незаслуженные сложности и беды, которые любого бы сдвинули, а, с другой, помнишь ведь всё время, что это гений всех времён и народов, и тогда не вдвойне незаслуженно било, а просто до седьмого неба какого-то, вместо того, чтобы беречь и народным достоянием (всемирным) объявлять.
И это даже не вопиющая несправедливость, но какое-то беспричинное самоуничтожение мира, если он не может со своими главными праведниками управляться.

А вдруг гений только через вот такое только и возникает, да через вершки перекатывается?

Ну, то есть, тяжёлое существование и сложности выше среднего - не обязательно гарантируют создания великих книг, но как же без большой беды большим-то книгам состояться-выстояться?
Падучая, опять же.

Но через эти обстоятельства какие-то частности в энергетических сгущениях книг Достоевского, тем не менее, начинают проясняться.

И оттого что Анна Григорьевна ведёт себя как идеальная героиня романов своего мужа (на поверхности она сдержана и спокойна, но реальность оказывается иной, если находить в примечаниях мемуарные свидетельства о том же самом других свидетелей), и потому что ФМ изображается ей тоже ведь внутри своего органического мира, как готовый продукт самого себя.

Она, конечно, взятая им в малолетстве и под себя ненароком воспитанная, целиком и полностью его творение, поэтому любые оценки и описания того, что было, подаются Анной Григорьевной с родного голоса, который вполне узнаваем даже и в таком дистиллированном количестве.

Начиная свои мемуары незадолго до семидесятилетия (их она писала с 1911 по 1916, умерла в 1918-м), она хотела также оставить работу, посвященную тому, как реальность преобразовывается писателем в особенности художественных текстов и что именно в его романах взято из известной ей действительности – семейного быта, «случаев из [совместной] жизни», черточек характера и взаимных привычек.

Кажется, Анна Григорьевна не написала такой работы или же не успела закончить её, как и мемуары (целиком так до сих пор и не опубликованные), но штука в том, что на бессознательном уровне моменты близости (жены и мужа, писателя и читателя, россиянина и потребителя переводов) всё равно считываются и это какое-то поразительное, до сих пор поражающее меня свойство всего, что с Достоевским связано.

И я много раз записывал, как это возникло ещё в школе, когда «Братьев Карамазовых» читал. Или на первом курсе университета, когда бежал домой к недочитанной книге и возле правого (?) уха какой-то открывший тоннель чувствовал, убегавший прямо в Скотопригоньевск.

И даже место это, Северозападское, помню, где вестибулярное ощущение это мне открылось – как раз посредине промежутка между остановкой и нашей пятиэтажкой, возле пункта приёма стеклотары, ныне перестроенного в продуктовый магазин.

С тех пор оно меня не оставляет, превращая любое соприкосновение с ФМ в каскады живых объёмов, потому что, конечно, оно именно что на бессознательном уровне действует – а это значит, что сюжет важен также, как ритм и интонация, вызывающие явления вполне физической природы, влияющей на физиологию.

Потому что обычно XIX век застревает в нашем восприятии на уровне засиженного и захватанного дагерротипа и свечных нагаров, дремучести народной и отсталого образа жизни (причём не только «простых людей», но любого человека, вплоть до императорской фамилии), который надо учитывать, чтобы, через него, интенционально к себе пробраться, а у Достоевского не нужно продираться ни через какие века и законченное прошлое – у него же всё сразу же вываливается в твоё собственное послезавтра.

В то, каким ещё только будешь, так как он сегодня тебя чуть-чуть подправит, подштрихует, дабы более не стушёвывался.

Очень жалко, что я раньше не читал этих воспоминаний г-жи Достоевской, чётких, простых и прямолинейных, буквально классических – с её преданностью мужу-писателю, ставшую такой же архетипической для тысяч писательских жён, какой стали для русской и советской интеллигенции правила жизни и поведения, созданные и заповеданные Толстым.

Они ведь так и не встретились теперь никогда.

Хотя были на одной лекции Соловьева в одном помещении, но друг друга не увидели, настолько их содержание лекции поглотило. Видимо, очень внимательно слушали, а Страхов из друг другу не представил.

Впрочем, со Страховым, первым биографом ФМ, который, затем Достоевского «обвинил» в педофелийке и прочем сладострастии, так что Анне Григорьевне пришлось уже после смерти обоих (в 1913-м) коллективное опровержение публиковать, совершенно перпендикулярный сюжет.

Книгу я за ночь прочёл, в один присест и был это тот самый исключительный (в ситуации с ФМ) случай, когда непридуманное захватило сильнее придуманного – так как я взялся за воспоминания Анны Григорьевны на пять минуток, чтобы посмотреть место, как он ей «Игрока» диктовал, но влип и прочёл до конца, самого «Игрока» отложив напоследок.

Сначала было интересно как познакомились и он ей диктовал.
Потом как признавался, женихался.
Потом как его домашние её тиранили.
Затем как по Европам мотались.
Потом вернулись в Россию и было интересно, как они теперь отношения с родственниками будут строить.
Затем, как из рога изобилия посыпались болезни, кредиторы и прочие неприятные обстоятельства.
Вот уже и верстовые романы замелькали, Некрасов отошёл к праотцам, Пушкинскую речь закидали шапками, значит, близок конец, а это отдельный крючок интереса.

Важно было бы понять – это цепочка моих собственных крючков или оно на всех так действует?

Так как европейские паломничества и жизнь в Дрездене (Флоренции, Венеции) – как бы мой конёк, хотя, собственно говоря, почему мой?

Точно приоткрылась дверь – но не в прошлое, а в какую-то за-душевную общность, свет которой сквозь дверной косяк пробивается, да тут же закрылась.

Это, видимо, так падучая действует – промельком расширения вселенной до полной бескрайности, другое дело, что никому не понять, как и через что передача этого опыта осуществляется, но то, что она передаётся через буквы на бумаге – очевиднейшая очевидность.

Понятно только, что этой ремесленной мощью всё и преодолевается - виктимность врожденная или приобретённая, затурканность, антисемитство стихийное, славянофильство это его да православие хромоногое.

Именно поэтому и нет ничего в жизненной истории ФМ про саму литературу, что она, как тот самый переход от яви к сну, нефиксируема и неотразима, но что при этом с другими происходит, то есть со мной, в данном случае, тайна великая.

У моего Достоевского только почему-то чёлочка как у Гитлера – всё время прилизанная и набок, видимо, из-за того, что волосы жирные или же салом смазаны, а всё остальное – как с прижизненных портретов, которые давным-давно такой небылью поросли, что казалось и не пробьёшься уже, а оно вот как, значит, выходит…

Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “воспоминания” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments