paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Энциклопедия проторенессанса. Воспоминание об Ассизи

Ассизи виден ещё издали, чтоб паломники не заплутали – весь этот храмовый и монастырский комплексы с арками в стенах, вобравшие в себя город, напоминают белоснежный поезд, непонятно каким образом забравшийся на крутобокий холм.

Причём арки и контрфорсы, поддерживающие святыни, издали, пока долго-долго подъезжаешь, можно принять за ряд колёс «передвижного состава», ну, и сам монастырь «Сакро Конвенто» («монастырь монастырей»), плавно переходящий в храмовый комплекс с полосатой площадью у Нижней церкви, выглядит совершенно центростремительным, едва ли не бегущим по холмам.

Ассизи – из интуитивно понятных мест, разобраться, правда, с которыми можно на месте.
Есть такие запутанные, навороченные оперные либретто на нескольких языках сразу или же неумело составленные афиши, способные ввести в заблуждение и тотальные непонятки, мгновенно снимающиеся, стоит только представлению начаться.
Так и здесь – город изначально подстраивался под паломничество, с самого начала развиваясь приложением к набору святых точек, из-за чего и вышел таким центростремительным и крайне целеустремлённым.

Даже на «станциях» смотровых площадок, выполняющих в синтаксисе Ассизи важную роль передыхов, поворачиваясь к раздолью за резким обрывом, спиной всё равно чувствуешь тяжёлое дыхание разогретого белого камня.

Не перестаю удивляться логистике итальянских городов, веками менявшихся под нуждами поточного туризма, из-за чего многие из них «ноги сами ведут», можно даже не задумываться над направлением движения, заблудиться невозможно. Хотя, при этом, никто, кажется, обилием указателей не заморачивается.
Все и так знают, что, рано или поздно, обязательно придёшь туда, куда надо.
Меня этим ещё первоначальная Венеция удивила, а позже я осознал, что таково свойство большинства туристических центров, широко раскрывающих свои объятия всем желающим.
Причём чем шире раскрываются в зонах повышенной посещаемости, тем глуше обстоит со всем остальным: муравьиные тропы разношены старой колеей, но текут-то они мимо глухо закрытых (если, конечно, это не магазины и не общепит) стен с забитыми дверьми и зарешечатыми стенами.

В Ассизи этот контраст открытости и закрытости выглядит особенно ярким: ни в одном из средневековых поселений я не видел таких мощных и высоких стен; шероховатой, невыразительной архитектуры, провоцирующей пройти мимо и как бы подталкивающей дальше.

Но здесь этот каменный солипсизм выглядит единственно возможной нормой, так как город, вроде как, не совсем нормален, но кажется цепочкой храмов и монастырей, почище Иерусалима, облик которого, вообще-то, не такой древний, как у Ассизи.



Симоне Мартини

А потом попадаешь в храмовый комплекс Сан-Франческо и органы чувств вышибает напрочь – как электропробки, реагирующие на любую перегруженность.

Зависание воспринималки выражается в том, что изображения вокруг начинают терять ауру и становятся "плоскими", взгляд скользит по сюжетам автономных новелл, как по арабескам, не прекращающим виться и переливаться.
Но главное даже не этот «скользящий зрачок», а искажение самоощущения, начинающего забывать самого себя.
После, выйдя на воздух, спохватишься: а что это было?
И настройки эквалайзера медленно вернутся к равновесию, но там, внутри, на изысканные богатства пластических виртуозов смотрит словно бы немного другой человек, причём, тебе почти незнакомый.
Это не мгновенное пресыщение наступает (загляните в Гёте или Муратова, оба они описывают Ассизи невнятно – так, Гёте, почему-то, более всего западает на древний храм Минервы, перестроенный в католическую церковь Санта Мария Сопра Минерва, а Муратов практически весь очерк об этом городе посвящает размышлениям о сути францисканства), но вся геометрия внутреннего пространства перетягивается, становясь чем-то иным.

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

***

Город постепенно скатывается к главным базиликам, Нижней и Верхней, перед которыми открывается большая, замкнутая площадь через которую и попадаешь внутрь.
Она перекрыта и перегорожена, всех досматривают, исследуя металлоискателями содержимое сумок.
Раньше паломники сразу же устремлялись через готический фасад Верхнего храма к фресковым циклам Джотто и его помощников, теперь же, во времена террористических страхов, вход к святыням – через боковой портал Нижнего храма, бывший нартекс.
Входишь в полумрак и словно бы попадаешь в тесноту кремлёвского терема, расписанного от пола до потолка, аляповатые своды которого, а также нервюры украшены каллиграфическими узорами и прочей стенописью.
Здесь красиво и странно: воспринимательная машинка мгновенно распыляется, ибо не знаешь в какую сторону смотреть и на что реагировать повышенным вниманием.

Это ещё не сам однонефный Нижний храм, но вестибюль с капеллой Екатерины Александрийской, где можно уже оставить весь запас своей туристической прочности.
Сам Храм начинается сбоку, следует завернуть налево, где и раскидывается первый приступ энциклопедии проторенессансной живописи – то, что мы по крохам собираем по главным мировым музеям, здесь растянуто на метры гнутых стен, сцепленных хрящами тяжёлых сводов.

Чимабуэ, Симоне Мартини, Джотто со товарищи, Пьетро Лоренцетти, Чезаре Сермеи ди Орвието, братья Каваллини, Доно Дони, Паче ди Бартоло Ассизский, Джеролама Марчелли, Джакомо Джоржетти, ну, и масса художников, не оставивших имён, но от этого не менее трепетных – Северный мастер, Римский мастер, Мастер сводов.
Мастер Андреа. Мастер Св. Франциска. Мастер св. Николая, Мастер Исаака…

***
И это только если говорить о широкоформатных композициях, не говоря уже об учениках и подмастерьях, с которыми живописцы приходили в Ассизи, не говоря уже о «школах», артелях и мастерских.

Впереди, расплывающимся видением, маячит яркий алтарь со «Страшным судом», которого хозяева Ассизи, кажется, немного побаиваются – раньше центральную апсиду украшало «Распятье» Стефано Фьорентино, сбитое в 1622-м году, теперь же на его месте панорамная фантасмагория Чезаре Сермеи, врезающаяся в расширяющийся зрачок обилием голых тел (напоминая, тем самым, фрески Луки Синьорелли в соборе Орвието, хотя, конечно, пожиже классом и гораздо барочнее – правило «дороги в один конец», когда спиритуальность резко снижается, а суггестия съёживается по мере приближения к «нашим» временам, подменяясь живописным нагромождением цветовых пятен, исключений почти не знает).
Но до центральной абсиды ж ещё дойти надо, постоянно замедляясь у расписных стен и заглядывая по дороге в капеллы.

Капелла святого Мартина

Один из самых важных живописных циклов как раз и заполняет готическую и весьма тёмную капеллу Св. Мартина. Расписывал её Симоне Мартини, мастер плавных линий, изысканных силуэтов, светской утончённости и вот этих, почти всегда, миндалевидных глаз.

Негде нет столь масштабных шедевров сиенской школы, как в Ассизи и в самой Сиене, где она стала частью городской жизни, многократно музеефицированной, но, при этом, совершенно живой.
Здесь же, несмотря на то, что к фрескам можно приблизиться почти вплотную, ощутив прохладу шероховатых, слегка сыроватых, поверхностей, картины Мартини кажутся окончательно интровертными, вечно спящими.
Возможно, из-за непривычно большого формата клейм, раскадровкой рассказывающих историю святого Мартина на «несущих стенах», а также фигур святых на входной арке и в простенках, в рёбра которых вмонтированы тёмные витражи, но, скорее всего, из-за привычки смотреть на изображения Мартини при правильном, музейном свете, где любая мелочь (а Мартини был ещё и мастером книжной миниатюры) подаётся как на большом подносе.

Мы любим Мартини разглядывать, полностью владея ситуацией, тогда как в капелле св. Мартина (если поискать, то в Сан-Франческо можно найти его картины и в других местах – это, например, полиптих под фреской о чуде с отроком из Суэссы в нижней части капеллы св. Николая Чудотворца) он наваливается своей непохожестью, искажающей пропорции, а также вот этим маятником постоянных метаний между архаикой и опережением времени, кружащим голову тихим запахом ладана.

Мы любим Мартини за одинокость фигур, похожих на драгоценные флаконы, а здесь он разворачивается мастером многофигурных действий, тесно заполненных золотистыми толпами.

Да, это именно здесь, на фрагменте, где император Константин возводит св. Мартина в рыцарское достоинство, сбоку притулились два уличных музыканта в шутовских головных уборах, один играет на мандолине, другой – сразу на двух дудках, а кто-то третий, присев на корточки, завязывает святому ремешки сандалий.

***
А потом, когда неф, закончившись, упирается в линзу «Страшного суда», распахивается трансепт, на скатах которого в пару рядов обильно живут сцены из Нового завета, написанные Пьетро Лоренцетти.
Обратите внимание на плохо сохранившуюся фреску с повесившимся Иудой, лицо которого размазалось в немом крике, как на холстах Бэкона.

Подлинный праздник искусства двух братьев Лоренцетти случится чуть позже – в сиенских покоях Санта Мария делла Спина, где уже непонятно, кто из них круче, Пьетро или более угловатый, готически несвободный, младший Амброджо (самая знаменитая работа его – «Аллегория доброго и дурного правления в городе и в деревне» из «Палаццо Публико»), поэтому здесь на «Омовение ног» или на «Распятие», сквозь которое монахи пытались пробить дверь и уничтожили этим часть Голгофы, можно смотреть в полглаза, несмотря на важный сдвиг и стилистический поворот винта в сторону совсем уже Высокого Возрождения.

А как пройти мимо «Маэсты» Чимабуэ в правой части трансепта?
С «бедняком из Ассизи», в грубом плаще и со стигматами на ладонях, который стоит чуть в стороне от золотого трона печальной Девы Марии, окружённой ангелами?

Конечно, самые эффектные фрески Чимабуэ находятся в трансепте и центральной абсиде Верхней Церкви.
Её он расписывал уже перед самой смертью и сохранились они неважно. В правой части трансепта – сцены из «Деяний Апостолов» с Петром и Павлом, «Преображение» и «Христос во Славе», на сводах абсиды – четыре евангелиста выступают на фоне городов, в которых они проповедовали: Св. Матфей и Иерусалим, Св. Марк и Рим, Св. Лука и Коринф, Св. Иоанн и Эфес.
В левой части трансепта – сцены из Апокалипсиса, но главное – «Распятие» за алтарём.
Чимабуэ писал его техникой живописи по дереву, штукатурка, плохо подготовленная к началу работы, оставалась влажной, что изменило колорит картин, как и использование для приготовления красок ядовитого белого свинца – со временем он то ли выцвел, то ли потемнел, превратив изображение в свой негатив: светлые фрагменты стали мрачными, и наоборот, из-за чего «Распятие» это выглядит совершенно экспрессионистически, картиной из ХХ века.

***
По бокам от алтаря Нижней Церкви есть лестницы для прохода в Верхнюю Церковь, тяжёлые кованные двери открыты во внутренний дворик с паломническими магазинами, библиотекой и пинакотекой.
Можно пойти сразу к Джотто, но я понял, что не выдерживаю средневекового накала и мне нужна пауза.
Нужен живой воздух современности. Важно попытаться прийти в себя, а для этого потратить полчаса на какие-нибудь сувениры.

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Верхняя Церковь. Джотто и кО

Я не зря вспомнил книжные миниатюры: Верхняя церковь играет масштабами восприятия – из-за монументальных фресочных циклов и остро готического потолка, стянутого нервными щупальцами нервюров, подобно Кэролловской Алисе, паломник словно бы резко уменьшается в размерах: такое многоэтажное, многоэтапное море над ним раскинуто.

Логика соседства базилик понятна: Нижний храм, вмещающий крипту с мощами Франциска, про тьму и смерть, про распад и тление, что всячески подчёркивают и живописные циклы плохой сохранности, тогда как Верхний – про свет и веру, преодолевающие страх небытия, как благодарственный гимн Создателю: здесь просторно и легко, как в райском вокзале.

Вокруг францисканского комплекса – смотровые площадки с обрывами и провалами, так вот и здесь такой же светоносный провал, но только вверх.

И если Нижняя Церковь предполагает движение от бокового входа к кострищу алтаря, то Верхняя Церковь для тебя движется наоборот – от алтаря и теремного трансепта к размаху омута центрального нефа.
Тем более, что никаких боковых капелл здесь нет, а стены, перемещающиеся высокими окнами, расцвеченными сочными витражами, расписаны фресками в три этажа.

Джотто со товарищи занимался нижним, самым обширным и хорошо сохранившимся (отреставрированным), максимально приближенным глазу (высота от пола – всего два метра).
Это 28 эпизодов из жизни святого Франциска, и они менее напряжённые и драматические, чем циклы второго и третьего яруса с 32 мизансценами из Ветхого и Нового Заветов, которые особенно пострадали из-за землетрясения 1997 года, оттого и кажутся более архаичными и менее заметными.
Да и писали их не такие гении, как Джотто и его команда (хотя есть мнение, что юный Джотто приложил руку и к двум сюжетам на верхних рядах), заполнивших каждый простенок (все они отделены друг от друга тремя колоннами разных цветов).

***
Сравнивая эти фрески с работой Джотто в падуанской Капелле Скровеньи, кажется, что местные (возможно из-за большего размаха территорий) более просторные и, что ли, воздушные. Праздничные и менее отвлечённые, ведь Франциск – человек, а не бог и родился он и вырос в Ассизи, значит, история его, привязанная к конкретному, вот этому самому, месту, звучит чётче и как будто реальнее.

С одной стороны, проще (так как иконография францисканского культа тогда ещё не была разработана с таким тщанием, как старозаветный и евангелический каноны, и в литературной программе Джотто основывался не на писаниях святых, а на житийных текстах отца Бонавентуры Миранджели, тогда ещё не канонизированного) и свободнее в пластических решениях, не таких аллегорических и суггестивных, с другой – выразительнее и субъективней, когда авторское отношение можно не подстраивать под существующий канон.
Тем более, что идеи св. Бонавентуры, как агиографа св. Франциска, можно свести к трём основным положениям: любовь к Богу, любовь к людям и любовь к любым божьим тварям, что идеально соответствует светоносной атмосфере райского вокзала Верхней церкви.

От падуанской, несколько отвлечённой метафизики, словно бы самозарождающейся в безвоздушном и вневременном пространстве, Джотто движется в Ассизи к чуть большему реализму и конкретике.
Чтобы увидеть эту разницу, достаточно обратить внимание на части композиций, занятые жизнеподобными интерьерами (так как во многих из них сюжеты связаны со сном и, значит, кроватями в спальнях с пологами), вполне разработанными, осязаемыми пейзажами, но, главное, подробными архитектурными конструкциями – то, что в православной иконописи называется «палатным письмом».

Несмотря на условность всех этих построек (уже самый ранний эпизод из жизни св. Франциска, где простой житель Ассизи внезапно стелет ему под ноги свой плащ как раз напротив местного храма Минервы с его античными колонами – и Джотто, как всё есть в реале, показывает древний храм, стоящий бок и бок с башней городской Ратуши, на которой, разве что, нет современных часов), они кажутся сделанными по особенному наведённой резкостью, противопоставляющих их принципиально земной характер сине-зелёному, местами песчано-болотному, но почти всегда облезлому фону абстрактного, как это было в Падуе, задника.

С этими фонами, кстати, так похожими на наплывы Марка Ротко (воздушность безвоздушного), однажды неплохо поработал наш современник Евгений Дыбский, превратив плоские падуанские и ассизские задники (особенно удачно вступали в диалог, как считает Дыбский фрагменты именно из Сан-Франческо) в самодостаточные экспрессионистические полотна.
Вихри этих воздушных течений, воздуховодов практически, активно участвующие в «настроении», фиксируемом помимо сознания, работают на то, что Бернард Беренсон обозначил как умение Джотто создавать сверх-реальность, но не в смысле мистического откровения, а как глубинное обобщение натуры, позволяющее нам захлёбываться в её дополнительной осязательной ценности: «сила его художественного дарования сделала то, что мы воспринимаем изображённые им фигуры даже гораздо легче, полнее и интенсивнее, чем умеем воспринимать реально существующие предметы. В этом и заключается основная задача живописи…»

***
Над первым уровнем фресок «Францисканского цикла», есть второй и даже третий, засунутый в межоконные пространства уже под самые своды. Эти росписи 1288 – 1296 годов – с эпизодами из Ветхого и Нового завета: на правой стороне нефа они взяты из «Книги Бытия», на левой – из Евангелий.

Сохранность их совсем уж неважнецкая (из-за чего они выглядят старее и, что ли, архаичнее постоянно подновляемого Джотто, за состоянием которого напряжённо следят особенно после землетрясения 1997 года, хотя исполнены примерно тогда же, когда и нижний регистр – «Францисканский цикл» атрибутируют 1297 – 1299 годами), да и зависают они совсем уже где-то в безвоздушном пространстве, а главное – размеры отдельных мизансцен меньше джоттовских, с которыми, к тому же, они не выдерживают длительного сравнения (бросил взгляд, и тут же перевёл на следующую).
К тому же, для детального их рассмотрения нужно отойти к противоположной стене, из-за чего они съёживаются ещё больше.
Обречённые на вечную второстепенность, хотя, разумеется, есть среди них свои чудеса и диковины.

Есть какая-то закономерность, что большинство авторов второго и третьего регистра – полуанонимны.
Есть там, конечно, и подписные работы, например, сильно повреждённое «Сотворение мира», а также «Строительство Ноева ковчега» и «Брак в Кане Галилейской» Якопо Торрити. Он же расписал один из сводов (третий от входа), тогда как, например, первый свод расписал «Мастер Исаака», который также создал фрески на которых Исаак благословляет Иакова, а на другой отвергает Исава и стиль которого странным, или не странным, образом отсылает к древнеримской стенописи.

А есть ещё «Мастер ареста», живописец, изобразивший момент взятия Христа под стражу и есть мнение, что поначалу «Мастер Ареста» был подмастерьем Торрити, но со временем вырос в совершенно самостоятельного художника.

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Пинакотека Ассизи

Смешением стилей и школ Сан-Франческо напоминает Ватикан – особой школы Ассизи не породил, но смог призвать на строительство храмов и монастырей лучшие силы эпохи, где каждый привносит ароматы собственных городов. Золотоносный, смешенный с митрой и ладаном привкус соседской Сиены, лаванда и яблоневый цвет из Перуджи, флорентийские цветы, спрятанные в складках фона джоттесок…

После всего этого пространства, умытого и напоенного неповторимым букетом, долго приходишь в себя, между тем, организм, несмотря на пресыщенность, а, возможно, и благодаря ей, сквозь усталость, требует продолжения банкета.

Перевозбудившись, извилины желают дополнительного кофеина – возвращаясь по центральной городской улице из Сан-Франческо к церкви Св. Клары, что в самом начале паломнической дороге, сразу же у городских ворот, заходил во все попадавшиеся церкви – и ту, где похоронена св. Клара и в Богоматерь над Минервой (Санта Мария Сопра Минерва), так восхитившую Гёте (видимо, он видел её до барочного передела, превратившего древний храм в выхолощенную музыкальную шкатулку) и в какие-то другие, но всё это невозможно было сравнить с выставкой достижений проторенессансного хозяйства в «Монастыре монастырей»: масштаб не тот, а на сегодня все внутренние измерительные приборы оказались выбитыми из привычного режима и отказывались работать.
Когда в сплошь двухэтажный район точечно втыкают многоэтажную свечку, гибнет уравновешенность каждого отдельного дома, который не в состоянии конкурировать с повышенной этажностью.

Так и в Ассизи – все остальные удовольствия которого (в том числе и музей, которых здесь масса, одних пинакотек – три: одна из них находится во внутреннем дворике Сикста IV, почти буквально зависнув между Нижней и Верхней церквями и называется «Музей-сокровищница» с некогда частной Коллекцией Перкинса, другая – коммунальная, третья – Миссионерский Музей при монастыре капуцинов) предназначены для неторопливого многодневного отдыха внутри городских стен: знаю я и пару таких путешественников по святым местам, избравших Ассизи местом своей стоянки для более детального изучения «духа подлинного францисканства» с посещением отдельных святых мест, недалеко от Райского холма, да только у меня совсем другой маршрут.

Поэтому зашёл я только в Городскую пинакотеку, занявшую второй этаж полуразрушенного палаццо Валлемани.
Несмотря на фрагменты картин Джотто и Перуджино, вся она, в основном, состоит не из шедевров, но местных специалитетов, поднатащенных из соседских церквей, во время их ремонта или перестройки.
Набор их случаен и несколько хаотичен, то есть, особенной экспозиционной и, тем более, научной работы не видно, как ни старайся.
Зато пройдя насквозь галерею пустых залов, в самом конце можно попасть в библиотеку и несколько аутентичных залов из предыдущей, аристократической жизни, палаццо.

***
Городская пинакотека Ассизи принадлежит к числу тех музеев, которые все как бы не могут начаться, а потом, пройдя немного вперёд, внезапно осознаёшь, что они уже закончились.
Очень уж для тонких знатоков собрание – для тех самых, кто особенно обожает блёклые, практически стёртые куски стенописи, зияющие на самых интересных местах.
Для объёмного Гран-тура подобные институции тянут на твит, не более.
C другой стороны, все эти милые маргиналии, расцветающие в тени центровых достопримечательностей, подпитываясь недоумения и общей неудовлетворённостью случайного визита, долго тлеют в памяти, неожиданно всплывая из подсознания вечность спустя, когда большие куски оказываются, наконец, переваренными, а ностальгия, вошедшая во вкус, продолжает требовать поживу.

В поездке, искажённой восприятием лицом к лицу, когда многие оценки пересматриваются на ходу, нам не дано предугадать, что окажется лишним, а что – внезапным дополнением к заранее размеченному репертуару.

Я помню, как возмущался незапланированным многочасовым зависанием на автостоянке между городами, из-за которого сорвался какой-то очередной город, когда в машине закончилось масло и что-то не клеилось, а сегодня шёл ночью по зимнему уральскому посёлку мимо заправки и вдруг меня ослепили фары одинокого лихача, выполнявшего на выезде фигуру высшего пилотажа, и я вспомнил тот осенний простой с такой благодарностью, будто бы блюдо на свежайшем сливочном масле съел, так мне изнутри тепло стало.

Ассизи 2017



Санта-Мария дельи Анджели

Для однодневного тура (если запастись водой и бутербродами, а также найти бесплатную стоянку) Ассизи может оказаться бесплатным городом: многие музеи здесь, не говоря уже об Нижней и Верхней церквях комплекса Сан-Франческо бесплатны, а Городскую пинакотеку можно легко миновать.

Но невозможно проехать мимо Санта Мария дельи Анджели, стоящей «в полях», возле самого железнодорожного вокзала, так как её монументальный, классицистический купол, ставший частью местного ландшафта, как ещё один холм или даже гору, видно отовсюду.
И привлекает она своими воистину санкт-петербургскими размерами (длина – 116 метров, максимальная ширина – 65).
Ну, или же римскими, а то и ватиканскими даже: её затейливая архитектура, придуманная перуджинцем Галеаццо Алесси и построенная в 1568 – 1684 годах, то есть, уже после смерти проектировщика, автоматически притягивает взгляд как явление высшей природной (со-природной) гармонии, меняющейся по мере приближения.

Сначала выходишь за ворота теснотного Ассизи, спускаешься с холма в рощу оливковых деревьев, среди которых оставлена машина, и вот уже едешь в сторону автобана на Перуджу, внимательно отслеживая указатели на Санта Марию дельи Анджели, воткнутую в центре достаточно заурядного, невыразительного района, более похожего на промежуток.
Хотя, с одной стороны от базилики, очередные монастыри, с другой – площадь с арочным обрамлением (в одной из них можно взять карту местности в конторе туристической информации), а уже на самой стене церкви (левой, если смотреть со стороны монументального фасада, напоминающего сталинские ДК), во всю её длину растянут фонтан с 26-ю струями питьевой воды, предназначенной паломникам и подаренный францисканцам семейством Медичи. В гулкой осенней пустоте паломников особо не видно и в поилке плещутся голуби.

Так же пусто внутри базилики, построенной на месте, с одной стороны, смерти Франциска, с другой – начала деятельности его ордена: если по назначению, то Санта Мария дельи Анджели – огромный реликварий, заключающий в своих белоснежных стенах хижину или, точнее, часовенку Порциункола.

Заброшенная и покосившаяся, первоначально она принадлежала бенедектинскому монастырю, но Франциск взял клочок («порциункола» и происходит от «порция», «частичка земли») с её руиной в аренду у аббата Теобальда.

Именно в ней и собирались самые первые «меньшие братья», а теперь она, видимая сразу от входа, стоит в центре громадного центра, прямо под куполом. Похожая то ли на домик Элли, неведомыми силами перенесённый через горы, то ли на домик Марии, переехавший по воздуху в Лорето таким, каким его изобразил на своём эскизе Тьеполо-старший.

Понятно, что это уже даже не реконструкция, но вольная фантазия на темы первоначального молельного домика, сложенного из грубого камня, местами украшенного фресками нового времени и (внутри, над алтарём) деревянным панно, точнее, деревянной иконой 1393 года. Считается, что к росписям с тыла нижней части апсиды приложил руку Перуджино.

Если стоять спиной к входу, то справа, наискосок и вглубь, за кованной решёткой – Капелла дель Транзито, место смерти Франциска.
На одной из фресок Джотто в Верхней церкви есть сюжет и о том, как Франциск ходил к папе Гонорию III и о том, как св. Клара и клариски прощались с ним в последний раз на пороге строгого, почти готического храма. Когда на теле Франциска и были обнаружены стигматы, скрываемые им при жизни.

Так вот там, с кларисками-то, всё неправда: тело Франциска положили в апсиде и монахини, которые подобно своей настоятельнице, никогда не выходили из затвора, прощались с Франциском сквозь решетку хоров.
Вот, примерно, как мы сейчас.

В Санта Марии дельи Анджели есть ещё Монастырский музей, из которого можно пройти в «кельи Св. Бернардина», им устроенные (их 17), а также «Розето», сад роз, оставшийся от той самой, первоначальной рощи, где жил Франциск и где случилось чудо о розе без шипов, как раз и давшее потом возможность просить об индульгенции для всех посетителей Порциунколы сначала у Христа, а затем у папы Гонория III. И в ней есть молельня, также построенная св. Бернандином и грот XIII века, но, кажется, пошли уже путеводительские интонации, значит, пора возвращаться на стоянку: для меня это знак, что место исчерпано.

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017

Ассизи 2017


Locations of visitors to this page
Tags: Италия
Subscribe

Posts from This Journal “Италия” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments