paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Отличие путешествий во времени и в пространстве. Традиционный летний хадж на северок вместе с Даней

Второй раз уже ездил на Северок с Даней, ему почти семь, он многое понимает, а, главное, что головаст и конституционно напоминает меня, хотя я оказался на Северке чуть позже – в девять.

Между нами, мной тогдашним и им сегодняшним – колоссальный цивилизационный разрыв, о котором точно высказался современный норвежский писатель Карл Уве Кнаусгорд:
«Я рос в семидесятые годы, а они во многом продолжали старую эпоху; мне было известно и понятно устройство бабушкиной и дедовой жизни на хуторе, укоренённое в укладе двадцатых годов, в свою очередь, заложенном во второй половине восемнадцатого века, и ещё повсюду попадались военные бункеры, брошенные всего тридцать лет назад (если пересчитать на сегодня, то это как если бы речь шла о событиях в мои семнадцать), а нынешнее поколение растёт, очевидно, в другую эпоху, в смысле ментальности отделенную от предыдущей пропастью, поэтому это поколение не поймёт, что стояло на кону для Малапарте, Селина и Гамсуна, да им это и неинтересно. Или всё тогда одно и тоже?»(203)
Для Дани Северок – джунгли неразличения из повторяющихся кварталов и одинаковых домов, пространства между которыми заросли травой в рост, лебедой да крапивой. Их Даня, впрочем, тоже не различает и, кажется, не помнит, что мы тут уже когда-то были – два года назад, в его XVIII веке практически. Из-за чего с мужественностью и просто-таки безбашенностью вбегает по лестнице некогда нашего подъезда, куда мне лишний раз чтобы войти нужно как следует поднастроиться.

Важно ещё и то, как две разные темы постепенно слипаются в одну – раньше поездки на Северок были отдельно, а летнее нянканье детей у бабушки на АМЗ – отдельно, но вот уже второй раз, значит, они слипаются, потому что Даня давно уже в этом романном пространстве увяз, ну, и я вместе с ним.

Слипаются хотя бы оттого, что неосознанно, видимо, я стараюсь разделить бремя хаджа с кем-то ещё: захожу к Петровне, беру с собой Полю, Олю, Даню, даже двоюродную Любу один раз захватил (точнее, она сама собой тут нарисовалась).

С одной стороны, мне важно быть с кем-то в диалоге, чтобы территория прогулки наполнялась действием: я иду и показываю, точно экскурсовод, рассказываю где что, иначе пространство хаджа начинает переполняться волнением и выхолащивается.

С другой, подельники нужны чтобы материализовать один из важнейших принципов этих поездок, мостами тянущихся в прошлое, но так его и не достигающих.



Хадж в Преображение

Проход закрыт. Навсегда. Все умерли. Можно только пройти рядом. Даже снимков практически не осталось.
Это ж как Помпеи – оглядываясь, видим лишь руины. Полнота переживания жизни здесь более невозможна, но она настолько проста (почти примитивна) и явно доступна (простые кварталы «простых людей»), что из-за этого в голове возникает когнитивная сшибка – доступнее доступного, но запертое навсегда, непонятно зачем и как сюда возвращаться.

Можно, конечно, но как после этого тут жить? Ведь так как можно жить здесь, можно существовать и в любом другом месте: Северок важен не только моим неповторимым прошлым, но и своей матричностью, из которой, вроде, однажды выбрался, но из которой окончательно выбраться невозможно.

Вот и делаешь вид, что тебя отвлекают.
Это как Джоконда всегда за стеклом – символ неполноты восприятия, дотягивающегося лишь до лакун и фрагментов.

Кстати, другой важнейший принцип этих хаджей – постоянное изменение маршрута. Каждый раз я схожу на разных остановках. Не доезжаю до Красного Урала и кинотеатра «Победа» и выхожу на «Чекушке» («Чайковского»), чтобы захватить кварталы возле школы № 118, где гулял последние два класса, а также чтобы пройти мимо почтового отделения № 138, в котором разыгрывались важнейшие сцены моего романа «Ангелы на первом месте» и от которого хорошо видна башня завода «Прибор», который стоит на другой стороне улицы и будто бы вырезан совсем из другого, не чердачинского ландшафта.
Тогда ещё можно пройти мимо подъезда, где жила покойная Ворошнина и пересечь Красного Урала у бывшего винного магазина, в котором теперь тоже винный магазин – который раньше одним глазом смотрел на Дом пионеров, в котором теперь Курчатовский суд.

Иногда я, наоборот, перебираю дороги и выхожу одной остановкой позже – на «Поликлинике», где раньше была «Диета», смотревшая на некипеловскую девятиэтажку (дом, в котором жил Андрей Некипелов), чтобы, прежде чем попасть внутрь наших кварталов, можно было пройти по краю пустыря у кинотеатра Победа, ныне застроенному уродливыми павильонами глупых народных магазинчиков и дополнительной многоэтажкой, бездарно воткнутой сюда посредине дороги в результате точечной застройки (тут такого много теперь).

Потому что к тому, что было при нас да в наши времена, привык как к матрице и притерпелся до несмываемого оттиска на сетчатке, а то, что построено уже после того, как мы переехали, отторгается беспрекословно.

Душа не принимает, глаз неймёт, а, главное, в схемы пространственных архетипов невозможно вносить никакие поправки.

При том, что все эти последыши тоже ведь распадаются на подгруппы – в одной из них изменения, пережитые Северком в годы, когда мы переехали отсюда на Российскую, но я ещё жил в Чердачинске, в другую – изменения последних времен, которые отодвинуты от эйдоса прошлой (значит, безусловно счастливой) жизни московским Соколом.

В этом квартале, который наступает слева от школы, тоже есть почтовое отделение и шаховский дом (пятиэтажка, куда одноклассник Шахов переехал вместе с родителями в пятом или в шестом классе), стоящий напротив «прустовского» дерева – раскидистой яблони, очень густо и запоздало цветущей в начале лета.

Центр этого маршрута занимает спортивная площадка и школьный сад нашей школы № 89, усадьба которой оказывается центром Второго микрорайона (он же «Коробка»): с одной стороны вытянуты корты и футбольное поле, с другой – елочные и яблоневые аллеи, от которых нужно ещё раз спуститься, чтобы попасть в школьный двор. Хорошо жило советское образование, щедро, размашисто. От шкоды до нашего двора нужно всего-то небольшую дорогу перейти, чтобы сразу в «двор детства попасть» (тоже ведь точечно застроенный – и как раз со стороны школы).

Мы жили здесь ровно между двух остановок – «Красного Урала» и «Кинотеатра «Победа», от которых нужно было идти всё время по диагонали и вниз – к самому краю кварталов, к сгибу, за которым уже – одноэтажный посёлок, переходящий в промзону.
Это я к тому, что высадки без перегибов или недостачи тоже можно чередовать как дороги по направлению к Сванну или к Германтам.

Кстати, когда мы жили тут, у меня были первые тома Пруста, прочитанные гораздо позже, так как я хотел «сначала» собрать всю коллекцию, а уже потом прочесть без изъятий, из-за чего ждать пришлось до начала 90-х, когда мы отсюда уже съехали.
Но внутренним взглядом я помню то место на третьей полке дополнительного стеллажа, где, слепым пятном, стояли четыре (или пять?) первых томов «Поисков», купленные по случаю в Москве – если не путаю, то на Новокузнецкой.

Иногда я схожу на Красного Урала, возле нашего продуктового универсама, обезображенного до невозможности и тоже ведь дающего возможности самых разных путей, так как девятиэтажку на остановке, обросшую уродливыми наростами, можно обойти слева, можно справа, а можно пойти вдоль по Комсомольскому проспекту в сторону области, захватив по ходу движения ещё пару домов (и, таким образом, попав в край ареала маршрутов уже следующей остановки у кинотеатра «Победа» с Макдоналдсом внутри); там всюду есть масса тропок, в зависимости от ширины и протоптанности напоминающих мне реки или же ручейки.

И все они стекают вниз – к границе Северка, к посёлку.

Даже по двору между Комсомольским проспектом и Коробкой можно пройти чуть ли не десятком путей, так что инсайды можно переживать в каждый из приездов.

Главное петлять и не повторять предыдущих маршрутов, потому что «тошнота» и «головокружение» (ещё можно сказать про мгновенное «влипание» в ход времени) ловятся только на новенького.

Раньше тоска включалась, достаточно до соска своего дотронуться, точно в нём выключатель, а теперь для этого нужно всё время дорогу менять.

Это не совсем «тоска», конечно, тоска только даёт форму этой буре в стакане стеклянной воды (как кишка, которую набивают потрохами для дальнейшего приготовления бургундского будана), когда в груди становится тесно от умозрительного запахивания, когда полы минувших времён натягиваются судорожно одна на другую.

Кутаешься в этот инсайд, потому что прошлое умирает в прошлом, где более уже не оказаться. Хотя, казалось бы, чего уж проще-то, если, тем более, декорации, расставленные на века, практически не изменились.

Просто они теперь потребляются не изнутри, но снаружи и в режиме экскурсии – ну, это когда идёшь только вперёд, назад не возвращаешься, расставив галочки, совершаешь круг.
И невозможно выйти из агрегатного состояния туриста, потому что культурный слой, внутри которого я обитал когда-то срыт двадцать лет назад.

Шизофреническое совершенно расстраивание: с одной стороны, едешь сюда подбирать остатки аутентичности, с другой, нынешний Северо-запад кажется огромной картонной декорацией, за которую можно практически заглянуть, в-третьих, всё ж ещё возможно – снять здесь квартиру, как в моем рассказе «Пока все дома», или, хотя бы, зайти в гости (к кому вот, к Руфине Дмитриевне? К Свете Дыба? Кто примет?), а то и вовсе в магазин, книжный или продуктовый, хотя бы и в Макдоналдс (пока в кинотеатре «Победа» кино не показывают).

Но не могу даже в магазины ходит – прошедшее выталкивает наружу, на улицу, вновь встать на туристическую тропу.
Если только у Петровны, на ничейной территории школьной библиотеки, где книги словно бы экранируют временные излучения, создавая что-то вроде мешка даже вне малейшего намёка на хронотоп.

Тем более, что в этих кварталах всегда пустынно – то ли из-за того, что Петровна работает только до 16.00, то ли из-за долгой дороги обратно, но я всегда приезжаю на Северок сразу же после обеда, ещё до-того-как-стемнеет, соответственно, когда аборигены на службе.

Это уже стереотип, от которого невозможно отрешиться – безлюдно как в залах «Новой Третьяковки», только паркетной мастикой не пахнет.

Словно бы народ отступает и расступается под демонстрационный режим – чтобы, в условиях и без того жгучей онтологической неполноты, как можно меньше обстоятельств отвлекало внимание.

Я так и не могу понять, что меня влечёт сюда, какие подлинные мотивы. Точки безоблачного счастья или изначальности?
Ведь, согласно Оже и его коллегам, «памятные места» обозначают то кем мы более не являемся.

Они и возникают-то оттого, что мы изменились, перестали быть тем, кем были раньше.
Просто обычно этот процесс заметен из-за того, что происходит в коллективной памяти, а тут я один этим маюсь, хотя СССР потеряли все, вроде бы.
Или не теряли?

Я себе тогда записал в книжечку ещё и такую заветку: «…то, что подташнивает – это знание, знание о знании, вот как есть страх страха. Потому что знание это и есть страх…»
Пойми теперь, чего ввиду имел.

В этот раз мы сошли с Даней на Красного Урала, так как на крыше «Магнолии» сидит огромный надувной инопланетянин и я решил показать его Дане – он любит такое, а ещё я слишком долго разглядывал это место на открытке 1983-го года, снятое с высоты птичьего полёта.

Зелени, кстати, не так много, как показывает внутреннее зрение, а в конце Комсомольского проспекта – голубеет, точно море, лес: тогда перспектива не была такой определённой как сейчас, с новостройками и разросшимся кладбищем, которые теперь смыкаются в единое кольцо.

Но меня тут интересовал не дальний план, но ближний: гастроном Красного Урала, возле которого, точно важные пунктуационные знаки, стояли газетный киоск, а также точки продажи пива и мороженого.

Однажды, когда я долго стоял в очереди, пытаясь отоварить талоны на сахар (?) я представил себе это самое пространство у гастронома и остановки «Красный Урал» в фантастическом убранстве перекрытия улицы от дождя и снега – чтобы какой-то верхний настил позволял бы находиться по время прогулок под крышей.

И когда на другом берегу Комсомольского проспекта, ровно напротив, стали строить девятиэтажку №33, как тогда говорили, «по ташкентскому проекту» (большие лоджии, нижний покрытый променад, вдоль линии магазинов), я решил, что моя грёза оказалась услышанной и осуществлённой с некоторой поправкой на реальность.

Вообще, не в присутствии теплолюбивого Дани, сама эта мечта – создать улицы, закрытые от дождя и ветра, снега и мороза, лучше всякой памяти свидетельствует о суровости застойных зим, когда о парниковом эффекте ещё даже не подозревали, а ветер был особенно своенравен, жёсток и, по-большевистки, даже жесток.

Это ощущение, словно по спирали, уводит меня вглубь пережитого здесь времени (понятно, что Даня ничего этого не замечает, когда щебечет рядышком на свои, отвлечённые, темы), которое из 2018-го кажется особенно обнажённым, лишённым избытка складок.

Время действует как аппарат для скатывания сладкой ваты – когда вокруг держалки-палочки возникает кокон из материальных уплотнений – и их постепенно становится всё больше и больше.

Старинные фотографии подтверждают эту гипотезу о нищете местной материи: когда мы сюда переехали в 1978-м, северо-западные, ещё не слишком обжитые, кварталы выглядели особенно редкозубыми.

Требовалось дополнительное усилие, чтобы включать в своё сознание постоянно возникающие новостройки – как упомянутый выше дом № 33 или свечу рядом с ним – одноподъездную многоэтажку на остановке «Пионерская», которая, пока достроилась, служила идеальной башней для самоубийц (Пушкарёва так считала).

Что ж теперь требовать от домов, возникших здесь уже после нашего переезда, которые и глаз отказывается замечать и даже тело не ощущает их магнитных полей?

Ничего не требовать, мимо идти, Даню взяв за руку, тем более, что рабочий день у Петровны заканчивается, а мальчик вот уже некоторое время просится в туалет.

И мы заходим в среднюю школу № 89, она тоже пуста, как и окружающие её августовские микрорайоны и я, конечно, понимаю, что Дане дико интересно оказаться не просто в чужой школе, но в учебном заведении иной страны и совершенно другой культуры.

Тут в чужой подъезд-то из-за этого зайти почти сложно (чужие запахи и биополя, вдруг кто чего подумает или косо посмотрит), а тут, можно сказать, государство в государстве, в государстве, в государстве (школа – Северок – Чердачинск – Урал – Россия), мальцу, конечно, интересно, он даже про малую нужду забывает.

Однако, Петровна кормит арбузом, желания снова оттаивают и становятся сильнее любопытства.
Я веду Даню в самую ближайшую к библиотеке уборную – ту, что возле спортзала.

Включаю там свет, открываю ему дверь и пропускаю Даню вперед, слегка подталкивая, иди, мол.
Но он не торопится идти, рассматривает уборную, принюхивается. Потом говорит, чтобы я никуда не уходил и ни в коем случае не закрывал дверь.
Я соглашаюсь никуда не уходить и тогда он делает шаг навстречу унитазу, видит его вблизи и тут же разворачивается обратно.
Говорит, что не может, да и вообще, он лучше до улицы потерпит.

Разница цивилизаций и культур, как говорится на лицо. Что уж там такого ему приблазилось?

Я вот ничего не заметил.

Обычный школьный туалет.

Одноместный, между прочим (в чём его важное преимущество).

И такие разные восприятия.

Вот ещё чем путешествие во времени отличается от перемещений в пространстве.

Хадж в Преображение

Locations of visitors to this page
Tags: АМЗ, прошлое
Subscribe

Posts from This Journal “прошлое” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments