paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"В будущее возьмут не всех" Ильи и Эмилии Кабаковых в "Новой Третьяковке"

Эмилия Кабакова рассказала, что на этой выставке впервые сотрудничала с архитектором (кубатуру выставки готовил Евгений Асс), обычно они с Ильей, "как большие эгоисты" продумывают геометрию своих экспозиций сами - ведь они тоже ведь тотальные инсталляции.

То, что к нынешней ретроспективе в ГТГ следует относиться как к инвайроменту Эмилия тоже сказала, но это ведь и так было понятно с самого первого шага за дверь - "В будущее возьмут не всех" построена как музей в музее: здесь совершенно особый свет и цвет стен (всюду тёмных, болотных, коричневых оттенков - за исключением, может быть, последнего, ангельского зала, куда зрители попадают из затемнённого тесного лабиринта "Альбом моей матери".

В предбаннике кабаковского музея висит знаменитый "Жук", сочный, чёткий, яркий, аукционный чемпион, проданный за &2,9 ($5,8) млн., а сбоку от него в скромном биографическом разделе, как это принято на итоговых выставках, биографическая канва с намеренно размытыми снимками, как бы многократно перефотографированными друг с друга.
На них Илья с мамой, вдохновившей его на лабиринт, здесь и Эмилия, удивительно похожая на Элизабет Тейлор.

Эти нечёткие оттиски как бы намекают, что художники здесь менее важны, чем персонажный или же музейный театр, остро пахнущий стружкой и свежей доской, а также только что покрашенными стенами как в первосентябрьской школе (и с этим тоже угадали). Ну, или же Илья с Эмилией - такие же герои суггестивной феерии, как и все прочие персонажи, вроде Розенталя или же Спивака.

На эти фотографии, правда, обращаешь внимание уже на выходе, сделав круг по выставке, построенной в виде музейной анфилады, когда залы переходят один в другой по периметру самого большого выставочного зала "Новой Третьяковки" и построены они таким образом, точно пространство всё время расширяется.

Хотя, на самом деле, подобные эффекты достигаются развеской и подручными средствами, на которые сложно обратить внимание, так как многие залы имеют ответвления и "норы", в которые вставлены инсталляции.
Их на выставке ровно дюжина, ещё десяток инсталляций (типа "Туалета") представлены музейными моделями.

Больше всего здесь графических листов - 27 (не считая альбомов, экспонируемых в отдельной инсталляции-кабинете) и картин большого формата - их тут более сорока и, как не странно, они играют здесь первую скрипку.

Таким образом, больше всего нынешняя выставка напоминает гаражную "Альтернативную историю искусств" 2008-го года для того, чтобы история закольцевалась лет десять спустя.



В будущее возьмут ох не всех

Ну, то есть, это далеко не выставка-резоне: из гигантского наследия Ильи и Эмилии взята небольшая часть, распределенных по тематическим залам (их 13), интерпретирующая их наследие определённым (удобным кураторам) образом.
А определено здесь первородство живописи, которой даны на откуп масштабные пространственные прогоны, окружённые и вооружённые немотой.

Инсталляции, как правило, теснятся в закутках, залы с картинами пустынны, так как кроме стен в них ничего не занято.

Пустота эта - одно из важнейших составляющих как концептуальной эстетики, так и самих художников, опустошённых собственными травмами, страхами, гонками за право войти в пантеон и остаться в музее.

Тем более, что апофеозом всей нынешней ретроспективы оказываются две самых протяжённых и просторных (цельных, начинённых особенной пустотой) инсталляции, задающих особенно пустотный сюжет.

Во-первых, это инвайромент "В будущее возьмут не всех", название которого задало название всей экспозиции - последний вагон мигает тревожной надписью красного цвета, а перед них, уходящим в вечность, свалены ненужные холсты.
Внимательный зритель узнает в них картину с мухой (постоянным героем картин Кабакова), велосипедистом (именно с этой композиции 1964-го года начинается путь Ильи в концептуализм), а также план инсталляции "Туалет", перевернутый вниз головой.

Несмотря на величие и нынешнее признание (выше некуда), художники до сих пор сомневаются, что их взяли в будущее, так как из этого зала, во-вторых, переходишь в пространство инвайромента "Пустой музей", которого, между прочим не было ни в лондонской "Тейт модерн", ни в питерском "Эрмитаже".

Это совершенно пустой зал, по-линчевски оббитый багряным бархатом, в котором звучит баховская готика и стоят массивные скамьи.
"Звучит тревожная музыка", а на одной из торжественных стен висит торопливая записка, написанная от руки, что картины не подвезли. Будут в среду.

И среда эта, видимо, пепельная, так как в следующем зале, открывающем финальную анфиладу - макеты "Туалета" и прочих антитоталитарных объектов.

Пустоту, жадную до человеков и их розового гноя, разгоняют, видимо, для того, чтобы омут этот заполнялся суггестией; однако, с этим существуют большие сложности, так как каждый воспринимает на уровне своей испорченности общей насмотренностью и степенью развитости интеллекта, навыками абстрактного мышления, мышления аналогиями, а также эмпатией, способной творить чудеса не только в личном общении, но и в сообщении тоже.

В будущее возьмут ох не всех

Вот как раз один дорогой мой приятель, стоит мне восхититься искусством Кабакова, начинает смотреть на меня с подозрением.
Ему кажется, что я его снобирую или же даже троллю.

И я долго (ровно десять лет!) не мог понять природы этого когнитивного диссонанса, пока, на открытии нынешней выставке в «Новой Третьяковке», до меня не дошло, что мы с дорогим приятелем моим видим в искусстве четы Кабаковых совершенно разное.

Он видит то, что видит – размашистые загончики с подмостками, похожими то ли на станки-заготовки к театральным декорациям, то ли выгородки картонных комнат как в ИКЕЕ или же в любом ином мебельном магазине, тогда как мне приходится держать в голове весь корпус сделанного Кабаковым, которого невозможно не полюбить за мелкоскопическое и одухотворенное рукоделие книжных иллюстраций и персонажных альбомов.

Точно есть два разных художника (что Кабаков, кстати, однажды уже и сам обыграл в своей тотальной инсталляции про «Альтернативную историю искусств» в «Гараже» 2008-го года).

Один из них – теплый, красочный, умный, уютный, с большим вниманием к тщательно прописанным деталям, но, главное – вполне человеческого измерения: изощренный утешитель, отвлекающий от экзистенциальной изжоги, во весь свой недюжинный, но, всё же, пока ещё человеческий рост.

Тогда как есть еще и другой Кабаков – Гулливер в стране лилипутов, безжалостный гигантоман, мыслящий, подобно мастерам монументальной пропаганды, иероглифами без особых подробностей и штампующий безутешные диагнозы со скоростью и бессердечием расстрельной команды.

Именно из-за этого, практически ледяного бесчувствия, тотальные инсталляции последних десятилетий (вслед за французским антропологом Марком Оже мне хочется назвать их «не-места») невозможно согреть.
Ну, или как это бывает с другими вместилищами, отопить их или намолить – существующие в тщательно воссозданных копиях, они, подобно вновь поставленным балетам Баланчина, кочуют по свету знаками самих себя, без какой бы то ни было привязки к человеческому, слишком человеческому, породившего их теплокровного организма.

И даже зримое их присутствие ничего не решает, упрямо констатируя лишь очевидное отсутствие эйдоса этих уже нечеловеческих вещей внутри выставочного зала, который их представляет в качестве подписанных оригиналов.

Предыдущее заметное явление Кабаковых в Москве пришлось на 2008-ой, когда на Винзаводе, ГМИИ им Пушкина и во вновь открытом «Гараже» прошел фестиваль инсталляций концептуальной четы.

Мало уже кто помнит обстоятельства этой акции, ставшую главным событием очередной Московской биеннале, которая тогда еще только-только набирала обороты.
Как ходили смотреть «Альтернативную историю искусств» в мельниковский «Гараж», стоявший до этого не ремонтированным и закрытым.
Как Ирина Антонова, бывшая тогда директором ГМИИ, сопротивлялась «Воротам», заточенным под «Белый зал» главного корпуса и позволила показать их на одном из этажей Галереи нового западного искусства.
Как «Игру в теннис» с участием Бориса Гройса курировал Марат Гельман, разместив ее внутри ныне несуществующей галереи собственного имени.

Прошло ровно десять лет, но есть ощущение, что успела смениться целая эпоха и эта история не про циклы исторического развития, но об нашем чувстве исторического, которое всегда преувеличено (Оже, придумавший «не-места», считает событийный избыток главной чертой нынешнего гипермодерна): десятилетие это «всего лишь» срок обучения в средней школе, тогда как изменения, ощущаемые нами, кажутся тектоническими и непреодолимыми.

Казалось, что фестиваль Кабаковых 2008-го года открывает новую эру практически полной интегрированности России в мировой контекст – в том числе и культурный, а авангардисты-первопроходчики, как это им и положено, оказываются пионерами интернациональной арт-сцены, и что теперь международные звезды посыпятся на Москву звездопадом.

Ведь местным просвещенным олигархам, открывавшим музей за музеем, никаких денег на всех этих Киферов, Кунцев и Капуров не жалко.
Тем более, что Московская биеннале современного искусства раз от раза расцветает все больше и больше, осталось всего-то ничего, чтобы затмить Венецию и уж точно какой-нибудь там Стамбул.

Расцветает, расцветает, да никак не расцветет…

Теперь же окончательно очевидно, что фестиваль Кабаковых не открывал, но закрывал гуманитарную волну, поднятую перестройкой и беспрецедентной культурной активностью конца ХХ века, которой только-то и хватило, чтобы ввести одного художника в мировой пантеон (если, конечно, не считать другим важным ее результатом Нобеля русскоязычной писательнице из Белоруссии).

В 2018-м Кабаковы, чуть ли не в качестве исключения, допущены в главные отечественные музеи, представительствовать от сомнительного актуального искусства.

Продираясь сквозь легионы гелиев коржевых, трупы которых гальванизированы нынешней арт-властью, художники-концептуалисты вынуждены вновь мягко противостоять ледяному дыханию Ледяной королевишны официальной идеологии, а также ее производным – фантомным псевдореалистическим практикам, как когда-то в 70-х и 80-х.

Возникает ироническая ситуация – совок, осколки которого Кабаков хранил и воспевал в своих мусорных инсталляциях, бродит по стране очередным «призраком коммунизма» (и хорошо если не военного).

Мы-то думали, что выставки и ретроспективы Кабаковых этого десятилетия (особенно показательные выступления прошли у Свибловой в ММАМ, где Кабаковы показывались на контрасте с Эль Лисицким, а также в «Красном Октябре», соорудив там что-то вроде склада мебельного магазина) хоронили советскую цивилизацию, но оказалось, что она, под видом принципиально непознаваемой «гибридности», неплохо себя чувствует и в постиндустриальное время гипермодерна.

Оказывается, всё это десятилетие шла консервация не столько концептуализма, сколько результатов советских антропологических экспериментов, очень даже вовремя заканчивающихся вторым пришествием Кабаковых в ситуации фальсифицированного отрыва России от общемировых общественных и культурных трендов.

В 2008-м, когда агрессивно наступали симулякры и гламур (еще одно слово, почти вышедшее из употребления) казалось, что обломки старых вещей, спасённых Кабаковым со свалки, подчеркивают конец аутентичности, от которой не осталось практически ничего, за исключением жалких щепок.

Интересно, что, несмотря на все политические и идеологические соблазны, между «советским» и нынешней эпохой зияет примерно такая же непреодолимая антропологическая пропасть, как между римлянами в древней империи и римлянами в нынешней столице итальянской республики.

Это хорошо видно, например, по тому, как варварски сегодня используется советское [архитектурное] наследие, насильно приспосабливаемое к нуждам текущей экономической ситуации с мелкой нарезкой фасадов под частные магазины и лавочки, которые лепятся друг к другу на фасадах домов и общественных знаний без какой бы то ни было логики или упорядоченности.

Вандалы разбирали древние храмы на строительные материалы или лепили новый функционал из того, что раньше было красивым и гармоничным. Достаточно посмотреть как используется любой российский кинотеатр, чтобы увидеть, как недалеко мы ушли от людей, перестроивших Пантеон в христианский храм.

В будущее возьмут ох не всех

Кабаковский мусор – единственно правильное использование культурного слоя предыдущих времен.

Это пример идеального архива, повторяющего контуры не только конкретной личности, но и ментальных очертаний общества тотальной [казарменной, тюремной] материальной нищеты, его породившего.

Прошло десять лет и оказалось, что ничего значительнее этих самых щепок российская действительность не произвела.

Мусорная цивилизация вторгается в мировое сообщество разве что помехами и вмешательствами – в чужие выборы и собственную экологию, разрушающуюся на глазах.

Почти все попытки России выйти на «международную арену» в последнее время связаны с дискурсами состязательности и доказательств – почему-то мы все время должны убеждать самих себя в нашей собственной нормальности и конкурентоспособности, хотя никакими особенными достижениями, за исключением каких-то чудовищных повсеместных мусорных свалок похвастать не можем.

Интровертное потребление испуганных (зашуганных) существ, перешедших на экономный режим расходования, избыточной креативности совсем уж как-то не мирволит.

И переработка отходов, активно муссирующаяся все последние годы в качестве важнейшей темы политической повестки дня уже не кажется сильно символической – это ж наша родина, сынок.

Если и можно найти какой-то важный символ в стыке нового явления Кабаковых в России и ситуации, которую они застают здесь, то это, как кажется, передача мастерской Ильи на Сретенке верховному столичному музею.

Один из главных, общепризнанных центров культурного нон-конформизма музеефицирован для того, чтобы расчистить место новому разделению на официальную и неофициальную культуру.

Официальная идеология, антропологически чуждая традициям русского сознания, настолько дегуманизирована и проникнута мобилизационным милитаризмом, что появление искусства, возвращающегося к нормам человеческого общежития, кажется главным вопросом наступающего культурного сезона.

Конечно, в моде на Кабакова, совсем как в случае с Барышниковым или Бродским, важнейшую роль играет именно западное признание (они любить умеют только знаменитых), однако, главным русским художником современности его делают страхи, вновь ставшие актуальными – страхи тотального расчеловечивания и насильственной коммунальности.

Страна вновь находится под спудом несвободы, превращаясь в огромную тотальную инсталляцию, исполненную дискомфортного внутреннего давления, которое безмятежные западные туристы воспринимают как розыгрыш драмы абсурда.

Подобно Владимиру Сорокину, Кабаков буквализировал метафоры современности, растущей из советского прошлого, настолько онтологически точно, что жизни ничего не оставалось, как начать подражать его концептам.

В будущее возьмут ох не всех

Однако, такое первородство не могло пройти бесследно как для самого мастера, так и для его искусства.

Новый Кабаков в «Новой Третьяковке» воспринимает родной свой «розовый гной» откуда-то из олимпийского нигде интернациональной востребованности, напрочь лишённой той самой приватности, которую особенно ценят знатоки его московского периода и коллекционеры, которым альбомные листы дороже (а, главное, доступнее) инсталляционного гезамткунстверка.

Раньше-то мы его ценили как родного домовёнка или же как эхо собственных фобий, заряжающих дрожь каждого контура, теперь есть размах без дрожи, видимо, призванный не увлечь, но подавить. Продавить. Что уже совсем по-советски, да?

Даже Википедия недвусмысленно намекает, что развитие жанра тотальных инсталляции практически совпадает с началом совместной работы Ильи и Эмилии, а уж нынешний его монументальный размах, требующий мощных усилий на всех стадиях воплощения, без соавторства попросту невозможен и это дело самих художников, как им распорядиться.

Люди, ехидно подвергающие сомнению вклад Эмилии в общее дело, попросту не имеют глаз.

Это ведь именно она перевела локальный контекст «московского романтического концептуализма» на язык и рельсы интернационального гигантизма-монументализма, когда стало понятным что с этим делать и как именно приспособить к международным нуждам.

Мало ли мы видим на разных биеннале местечковых художников, что-то там себе затейливо и даже рукодельно бормочущих под нос?

Мимо стен и закутков с сериями таких вот городских сумасшедших пробегаешь, не особенно обращая внимание на суть «локального контекста», так как на нынешних биеннале избыточно много всего-всего-всего, что вникать в шум и ярость еще одного национального подполья, тем более, с разветвленной и многоэтажной мифологией, нет никакой возможности.

Тот случай, когда разветвленность и изощренность концептуальной подкладки – один огромный минус: ведь современный зритель видит, способен видеть, только большими кусками и крупными планами, глотая их не разжевывая.
Этим, кажется, он и отличается от знатока и специалиста, замедляющего осмотр избытком знаний и всей предыдущей насмотренности.

В будущее возьмут ох не всех

Да, в нынешних инвайроментах Ильи и Эмилии почти не осталось складок, а те, что есть, лишены амплитуд психологической достоверности эпохи конца аутентичности, однако, это не идёт ни в какое сравнение с их размахом и умением привлекать бюджеты, кажущиеся, с досужей стороны, бездонными.

А можете ли вы представить себе Илью, сражающегося за бездонный бюджет, необходимый ему для максимально точного воплощения сокровенных идей?

Он, конечно же, умеет складывать из отдельных ледышек слово «вечность» (кажется, именно в этом ведь и заключается весь пафос его любви к музеям и надежд на попадание в историю искусства с перманентным заклинанием будущего, превращенным в мантру), да только кто ж ему предоставит такое количество льда, как не сама Снежная Королева?

"На стёкла вечности уже легло моё дыхание, моё тепло..."
Вокруг лабиринта памяти своей матери, Кабаковы создали лабиринт, посвящённый своему "пути в искусстве".

И это самое эффектное прощание из всех возможных, временный мавзолей, сооружённый внутри мавзолея русского авангарда, теснящегося как в коммуналке рядом с мавзолеем советского нон-конформизма (он же, если про Гробману, "второй авангард")

Мой дорогой приятель, подозревающий меня то в глуме, то в снобизме, а то и в оголтелом курощении, находится под влиянием именно что ее гипнотических чар, тогда как я держу в голове черепки да почеркушки мелом, поверх школьной доски.

В 2008-м, инсталляция про теннис в «Галерее Марата и Юлии Гельман» (как же я по ней, такой всепонимающей и великой, скучаю!) показалась мне самой неубедительной и бледной из всех пяти, представленных на фестивале.

Там был теннисный стол, скамейки по бокам и две доски для письма мелом. Видимо, инсталляция имела смысл, когда за столом стояли художник и философ и перекидывались словечками, а потом они ушли и всё встало. Застыло, то есть.

"Игра в теннис" напоминала остывшую уже документацию, некогда важного действа (перформанса), из которого ушло не только тепло, но и жизнь, так как главным в ней оказывались меловые буквы, написанные на классной доске неповторимым кабаковским почерком.

Неповторимым, Карл! Потому что в 2008-м Илья приехал и сам расчертил мелом доску, а мел - крайне нестойкий материал, быстро осыпающийся и всё такое.

На нынешнюю, «самую обширную ретроспективу», эту инсталляцию не привезли и всем ведь понятно почему.

Снежная Королева победила.

Locations of visitors to this page


"Альтернативная история искусств" в Гараже: https://paslen.livejournal.com/634162.html
"Красный вагон" в "Гараже": https://paslen.livejournal.com/634469.html
"Игра в теннис" в "Галерее Марата и Юлии Гельман": https://paslen.livejournal.com/634879.html
"Жизнь мух" на "Винзаводе": https://paslen.livejournal.com/635026.html
"Туалет" на Винзаводе: https://paslen.livejournal.com/635378.html
"Памятник исчезнувшей цивилизации" в "Красном Октябре": https://paslen.livejournal.com/1539781.html
"Утопия или реальность" Эль Лисицкого и Кабаковых в ММАМ: https://paslen.livejournal.com/1729934.html

В будущее возьмут ох не всех
Tags: ГТГ, выставки
Subscribe

Posts from This Journal “ГТГ” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments