paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Литературный архипелаг", мемуары Аарона Штейнберга из серии "Россия в мемуарах", "НЛО", 2009

Аарон Штейнберг – тот самый человек в роскошной женской шубе, «подбитой белкой» (сам Штейнберг ограничивается констатацией того, что была она «с чужого плеча») с которым Блок в феврале 18-го года провел ночь в петроградской чрезвычайке.

Штейнберг (1891 – 1975) прожил долгую и важную жизнь, много чего написал (его книги о Достоевском ценили величайшие философы ХХ века), много важного сделал (участвовал в организации первого Всемирного еврейского конгресса, работал его представителем в ЮНЕСКО), но на первом месте всё равно оказывается роскошная женская шуба, позволившая двум смертным вести уютные разговоры об российском антисемитизме в ожидании расстрела на Гороховой, 2.

«Нет, наоборот, – возразил он, – я хотел бы, чтобы вы поняли, что я давно уже так откровенно ни с кем не говорил», – и, повернув голову через плечо, он вдруг заметил: «А ведь какая хорошая к вас шуба, как мягко на ней лежать». Так прошло время до утра. Под конец, когда его вызвали, он сказал мне: «А мы с вами, знаете, как Кириллов и Шатов провели ночь». Кто Кириллов, кто Шатов из нас – я не знаю. Кириллов, Шатов – что-то очень сокровенное…»

Блока выпустили почти сразу, Штейнберга держали больше месяца, пока за него не заступились в «самых верхах», несмотря на то, что обвинение в контрреволюционном заговоре касалось всех членов «Вольной философской академии» («Вольфилы»), организатором и научным секретарем которой был Штейнберг, а почетными руководителями Блок и Белый – именно поэтому самые большие очерки «Литературного архипелага» посвящены именно им.

Точнее, рассказывает историю демонстративно аполитичного и немарксистского философского объединения, просуществовавшего с 1919-го по 1922-ой, пока большевики мирились и терпели в Петрограде оппозиционных (кто не с нами – тот против нас) интеллектуалов.

Поначалу «прикрытием» «Вольфилы» тогда были Луначарский и Горький, но затем и у них уже не хватило ресурсов помогать идеалистам с активной жизненной позицией, Блок умер, кольцо возможностей резко сужалось, пока в 1922-м не закончилось исходом «Философского парохода».

Штейнберг, впрочем, уехал по своей собственной инициативе: обучавшийся на двух факультетах Гейдельбергского университета, он с юности имел опыт европейской жизни, из-за чего эмиграции не страшился.



Литературный архипелаг

Именно когда ещё Штейнберг обучался в Германии, он написал Брюсову и Шестову.
Поэту были посланы стихи (они приводятся в книге и совсем плохие), философу же было предложено перевести «Апофеоз беспочвенности» на немецкий.

Шестов, живший тогда в Германии, взял и завернул в Гейдельберг, чтобы началась долгая и странная дружба кумира и его деятельного поклонника, впрочем так ни к чему и не приведшая (в Германии тогда царили неоплатоники, а почитали лишь Бергсона), за исключением, быть может, мемуарного очерка, венчающего «Литературный архипелаг» – может быть, самых пространных воспоминаний о Шестове, изданных на сегодняшний день в России (но, разумеется, ровно до тех пор, пока здесь не выйдет двухтомная книга Барановой-Шестовой «Шестов в жизни»).

Но в философское и писательское сообщество Штейнберга ввёл не Шестов, а Брюсов, который при личной встрече (её описанием книга, как раз, и открывается) заклеймил стихи еврейского вьюноши как слабые и вторичные, но, передав его по цепочке Петру Струве, предложил публиковаться в публицистическом разделе «Русской мысли».

После чего, воспользовавшись случаем, умный вьюноша отправил себя в командировку на IV Философский конгресс в Болонье. Ну, и понеслась.

Девять очерков «Архипелага», расположенных в хронологическом порядке, это девять полноценных писательских портретов людей, с которыми Аарон Штейнберг дружил или встречался на разных этапах судьбы.

Начинается всё с Брюсова, дальше идёт самый протяжённый очерк, посвящённый истории «Вольфилы», а, значит, и жизни в послереволюционном Петрограде (эти страницы более всего напоминают и даже кое-где пересекаются с «На берегах Невы» Ирины Одоевцевой, тем более, что, среди прочих, Штейнберг, друживший с Ольгой Форш, рассказывает не только про судьбу «Дома искусств», но и про Николая Гумилёва, изображая его не слишком умным и совсем неадекватным человеком) с акцентом на Блока и Белого, коих автор боготворил в равной мере.

Далее идёт беглый очерк о противоречиях души Горького, который жаждал не только славы, но и власти, был завистлив, однако, «сделал много хорошего», а также глава, посвящённая встречам с Андреем Белым в Германии, после чего композиция мемуаров делает пару шагов назад, чтобы немного рассказать о "рано умершем" Евгении Замятине, которого, на глазах Штейнберга, ввёл в литературу Разумник Иванов-Разумник, о котором очень много было в разделе истории «Вольной философской ассоциации».

Странно, конечно, что, в отличие от других руководителей «Вольфилы», Разумник не удостоился отдельного очерка (с другой стороны, это позволяет лучше прочувствовать неочевидные принципы «материального отбора», положенного в основание этой книги) «Литературного архипелага», в котором показаны, в основном, люди, ставшие для Штейнберга не просто важными, но, что ли, незаменимыми.

Хотя долгие годы и Иванов-Разумник был ему честным коллегой, соратником и, кажется, близким другом.
Может быть, попросту не успел?

И всё же, важно, что Штейнберг дожил до редчайшей возможности «послесловия» и увидел не только чем закончились биографии самых выдающихся долгожителей, вроде Разумника или Форш, но и успел ознакомиться с судьбой их наследия – в книге упоминаются, например, не только жуткие обстоятельства смерти Льва Карсавина, который хотел похоронить себя заживо в монастыре и даже придумал себе монашеское имя Лавр, но и «Тюрьмы и ссылки» Иванова-Разумника.

То есть, благодаря любопытству и вменяемости Аарона Штейнберга, единственной профдеформацией которого, кажется, был «еврейский вопрос», которым он «проверял» всю свою кумирню, мы имеем сюжетно и концептуально законченные очерки про [только] литераторов (одним из начальников «Вольфилы» был Мейерхольд, а другим – Артур Лурье, но особенно детально автор на них не останавливается) «первого ряда».

Или тех, кто казался ему таковыми, как Ольга Форш.

Потому что с Василием Розановым, которому отдан самый динамичный и цельный мемуар, Штейнберг встречался всего один раз, но зато какой!

В самый разгар «дела Бейлиса», возмущенный «представитель еврейского народа» звонит известному публицисту, с которым не знаком лично, но которого боготворит вот уже много лет; звонит из-за черносотенных выступлений Розанова, а тот приглашает вьюношу к себе домой, где знакомит с другими антисемитами, а также своими дочерьми, расспрашивает Штейнберга об особенностях учёбы на философском отделении в Гейдельбергском университете.

Одну из дочек Розанова, автор встретит затем на том самом заседании Религиозно-философского общества, из которого Василия Васильевича будут изгонять общим голосованием.

И она будет горько плакать в прихожей.

Как выяснится ночью, лёжа на женской шубе, Штейнберг (имевший, правда, лишь право совещательного голоса) и Блок голосовали против исключения Розанова, потому что никакой он не антисемит, а, подобно Карсавину, Блоку и Белому, парадоксалист, мифологизатор, тайный юдофил и просто хороший человек, мученической смертью своей искупивший возможные грехи и уже занявший место в истории культуры.

Одно из важнейших свойств авторского интеллекта – безупречная память, позволившая ему досконально передавать весьма обширные разговоры и даже многолюдные дискуссии много лет спустя.

Причём, с помощью косвенных свидетельств (при сравнении с другими источниками) правдивость Штейнберга была многократно доказана.

С чем, правда, спорят систематические указания на авторские неточности в детальных комментариях Н. Портновой и В. Хазана (они же и публикаторы), но не так, чтобы сильно. Без слюны.

Другая особенность «Литературного архипелага», вводящая его в пантеон свидетельств первого ряда, подпадающих под определение «хрестоматийные», это сам угол авторского зрения, лишённый заметного пафоса.

Описывая писателей, Штейнберг не претендует на место в истории литературы: во-первых, он философ (значит, «мудрец»), во-вторых, общественный деятель, то есть, человек из совершенно иных «тусовок» и сфер деятельности, бросивший писать стихи сразу же после отрицательного мнения Брюсова – в самом начале книги своей судьбы.

Жизненная успешность и бытовая устроенность, позволившие Аарону Захаровичу пережить, кажется, всех делают возможным простое описание пути, без особого наложения сверхзадач.

Рано уехавшему, ему не нужно оправдываться почему он уцелел или, подобно Надежде Яковлевне, восстанавливать справедливость.
Или же, как это делали Берберова с Одоевцевой, постфактум вписывать себя внутрь отретушированных портретов эпохи с рядами великих на первом плане, делая вид, что их отсутствие в аутентичных документах – стечение досадных недоразумений.

Штейнберг не оказался запертым внутри своей эпохи, прикрытой шубой, подбитой белкой, но сумел вынырнуть из Невы, Сены, Шпрее, Темзы и даже Леты, продефилировав «поверх барьеров» и «соблазнов кровавой эпохи».

«Литературный архипелаг» – книга самодостаточного и победительного человека, даже и не пытающегося вписаться в чужой огород или, тем более, «оправдывающего» своё еврейство (как это было у Пастернака или есть у Улицкой), не обыгрывающего его, но танцующего от своего происхождения как от печки.

Возможно, не в последнюю очередь из-за своего демонстративного еврейского прононса и вынужденной отчуждённости от первооснов русской культуры, хотя не исключено, что все эти акценты на собственной ветхозаветности – тоже мемуарный приём и возможность выделиться на общем фоне.

«Однажды Лев Платонович объявил мне, что я мог бы быть, хотя всё ещё не вполне православным, но одним из «жидовствующих» русских людей, живших на Волге. По его мнению, я был больше русским, чем кем-либо другим. «Это поэтам или критикам поэтов можно говорить, а не мудрецам и философам, как вы, Лев Платонович. Какой я русский? Суть русского человека – православие. Как же я могу быть больше, чем я есть? Русский еврей – это я согласен. То, что Россия оказала на меня огромное влияние, – тоже согласен». «– В вас говорит высокомерие, – ответил мне на это Лев Платонович. Он повторил нечто такое, что я уже однажды слышал от такого, как будто совершенно не православного человека, как Разумник Васильевич Иванов-Разумник. «Не будем углубляться в это, Лев Платонович, важно, что мы друг друга понимаем. И я вполне согласен с вами, что русские евреи отличаются от других евреев. Я знаю, например, определённо, что евреи на Западе совсем другие, очень отличаются от русских евреев. Я считаю, что лучшие свойства, которые следует ценить в русских евреях, заимствованы, переняты именно в русской среде. И какая, в конце концов, важность, больше ли русский еврей – русский, чем просто еврей?»

Что ж это за перенятые у русских лучшие свойства, позволяющие Аарону Штейнбергу создать ненавязчивую автохарактеристику?

Помимо внимательного отношения к людям и к каждому человеку, если по Карсавину, это, во-первых, «добротолюбие» – простая человеческая, старомодная, дышащая древними поверьями мораль. Во-вторых, – живой, бескорыстный, неограниченный интерес ко всему – чистый интерес к знанию и какая-то радость в узнавании и приобретении знания. Я думаю, что это русская черта, связанная с православием. Но я нахожу её и в вас, и в других евреях, кто бы они ни были – марксисты или атеисты. Вы – для русских художников, поэтов ли – нечто знакомое, своё; а ваш интерес к ним – интерес бескорыстный, каким должен быть у русских людей интерес друг к другу…»

Русский интерес людей друг к другу, правда, ни к чему хорошему не приводит.
В тюрьму с клопами приводит, куда, в ожидании расстрела, за просто так, помещают одного из величайших национальных поэтов.
И Блоку ведь ещё очень даже «повезло» умереть в своей кровати.
И не на шубе «с чужого плеча», подбитой белкой.

«Во время нашего очень продолжительного разговора Блоку, который был ближе к стене, приходилось уничтожать не клопиные шкурки, а живых, настоящих клопов, которые проложили себе две-три дорожки по белой оштукатуренной стене сверху по направлению к нашей койке. Меня коробило оттого, что Блок так методично уничтожал клопов. Мне казалось, что ему не следует этого делать. Но, вспоминая и глядя назад, я понимаю, что он недаром года два прошёл все испытания на фронте помощником санитара и что уже на фронте нельзя было иначе бороться со зловредными насекомыми, как террором… Так как здесь, в тюрьме, мы непосредственно соприкасались с самыми реальными проявлениями террора, я имел возможность наблюдать, как Блок относился к нему. Каждый вечер, а я был тут уже второй вечер, в камеру входил человек со списком в руке, называл фамилии обречённых, которых отправляли с Гороховой, в центре города, недалеко от Исаакиевского собора, прямо в Петропавловскую крепость на расстрел. Блок был готов не замечать этого, что было мне непонятно».

А вот русский человек, окажись на месте Аарона Захаровича, вполне бы понял, какой омут внутри движет или не движет Блока, как, впрочем, и любого другого фаталиста.

Фанни Каплан, давнишняя знакомая Штейнберга, в одном из писем 1971-го года определила цель «Литературного архипелага», через череду портретов выявить «соборный дух того времени».

«Страшные годы» оказываются здесь теплыми и даже, отчасти, уютными, во-первых, из-за предельного духовного и душевного напряжения, которое придаётся им через чрезмерные обсуждения «последних» и «еврейских» вопросов.

Во-вторых, видимо, потому что книгу свою Штейнберг задумывал как послесловие ко всем прочим свидетельствам, из-за чего попадаешь в неё как в пространство, давным-давно обжитое другими мемуаристами.

Причём, обжитого как фактурно, так и «идеологически»: Аарон Захарович обходится без повторений и общих мест, в основном, докладывая сплошные углублённые эксклюзивы (стенограммы бесед и разговоров).

Отличный бонус, к тому, что уже знаешь и закрепил на каком-то почти архетипическом уровне.

Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “воспоминания” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments