paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Орография первой декады июля, которая и есть "собственно лето"

Самое неприятное летом – это просыпаться, возвращаться в мир, который давно убежал вперёд, опередил тебя на целую маленькую вечность.

В Чердачинске жара, но не обычная «туркестанская» (обездвиженная, сахарно-песочная, без единого облачка до горизонта), а щадящая – с ветерком, сглаживающим очертания ожога (пока таскал воду вёдрами, обгорел плечами): на сегодня прогнозировали 30˚(то есть все 32˚-33˚, так как когда тренд набирает скорость оборотов остановить его, в нашем резко континентальном, невозможно), но облака снизили загрузку до 28˚, так что ходим и, из-за сквозняков, чихаем.
Сопли веером, вечером – отходняк.

Каждое лето имеет собственное лицо (помню у Самойлова стихотворение про имена зим: "Одна из них звалась Наталья..."), неповторимый ландшафт, июнь из которого обычно выпадает.

Нынешнее лучше всего характеризуется разницей дневных и ночных температур с перепадом более 10˚, позволяющим остывать крыше, под которой я сплю.

У перепадов есть иные, сердечно-сосудистые, последствия, превращающие череп в подушку, внутри которой перетряхивается пух да плывут облака – такая переменная облачность, кто помнит, поражала советское воображение на обоях в детской комнате из «Крамер против Крамера», а теперь перебралась на территорию метеозависимости.

То есть, зной терпим – совсем как политический климат, в котором мы все варимся до полной боевой готовности: с одной стороны, тяготы и невзгоды, которые следует пережить, собравшись да подпоясавшись, но, с другой, ничего же, жить можно. Мог бы и ножичком по глазам.

Искажения оптики, однако, неизбежны.

Думал, что это зима раскрывает пространства, расширяя поле видимого – когда подробности покрыты снегом и распахнуты сразу во все стороны, однако, летом визуальные обманки оказываются, что ли, более действенными.

Во-первых, разумеется, зелень, телами своими трепетными прикрывающая человеческие косяки.

Тургор её ещё не ленив, но упруг и налит зелёною совестью.

Во-вторых, жара повсюду открывает маленькие дверцы куда-то внутрь – улицы, тела, неба, облака, яблока, слова и даже цифры.
Даже любой звук (сейчас собака за окном тявкает и не может успокоиться, дура) раскладывается на стадии и составляющие, совсем как на картинах Джакомо Балла.



Тополиный пух

Даже внутри жары, стоячей стаканом, есть более сильные потоки – горячие или, что реже, холодные, но все они образуют спирали и воронки по одному и тому же принципу сливного отверстия.

Холодят или обжигают, обжигают или прохлаждают, но почти всегда – мимо, косвенно как-то, касаясь краем умозрительного рукава.

Ощущение это (навязчивого касания) включается вместе с глазами, стоит их открыть утром, чтобы вновь нарисоваться в реальности.

Сон, каким бы одышливым не был, освобождает от власти тела, отрубает просмотровый зал с темнотой и омутом свежести посредине от всего остального кинотеатра (странно, конечно, что идти в жару проще, нежели сиднем сидеть – устаёшь, разумеется, но сохраняешься как-то больше) с его клаустрофобическими коридорами.

Не в сон проваливаешься, но сон проваливает, а потом, открыв в глаза, упираешься в свет столбом – раз уж рассвет такой ранний и допубертатный, то каждый день обречён начинаться «Головой профессора Доуля», в которой и облака, и география, вперемежку с криками соседского петуха да тополиным пухом, и терморегуляция дня как скомканного письма, брошенного на половине.

Хочется залезть с головой под холодный кран, ходить голым (без кожи), ну, да, начинаешь понимаешь чувствовать как сходят с ума – вот по этой самой лесенке, закрученной ар-нувошной спиралью: идти проще, чем стоять или даже лежать; даже если спускаться.

Потому что мышечная или умственная активность увлекают или отвлекают, позволяют перепрыгнуть - я сейчас пишу о недомогании и, тем самым, превозмогаю его, а также грудной жар и тяжесть возле извилин, сегодня как бы немного оплавленных, дополнительно размягчённых.

Таков фарт и вскрытие приёма - зачем и кому это нужно, почему приговорённые к смерти, болезнью или судом, изводят груды бумаги, и пишут, и пишут в Германию письма, волос твоих золото, Гретхен, волос твоих пепел, Рахиль, идеально, если бы была возможность писать круглогодично, с перерывом на сон.

Хотя лучше без перерыва, так как в июле нет ничего тягостней пробуждения - затакта и начала дня, этого конфетной-букетного периода романа с реальностью, который может быть так сладок...

...июль лишает его, точно детства, сразу же угоняя сознанье в концлагерь.

Но ты сдерживаешься; я сдерживаюсь, встаёшь медленно и с оттяжкой, чтобы с самого начала тратить на этот день как можно меньше сил; проявляешь себя сознательным членом коллектива, проявляю зрелость и умение перебарывать физические состояния, накопленное из-за работ с ранними вставаниями, дедлайнов с нервными окончаниями, экзаменами и переэкзаменовками, прилётами и отлётами, приездами и чьими-то срочными поручениями, когда отказать нет никакой возможности.

«Встретимся в метро, на станции С., когда метро откроется и заработает…»

Ещё и радуешься такой, если выпадает твоя зелёная ветка и/или не нужно делать ни одной пересадки.

Locations of visitors to this page


Тополиный пух
Tags: АМЗ, дни, лето, пришвин
Subscribe

Posts from This Journal “пришвин” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments