paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник, травелог или новелла? "Вечера сирени и ворон" Виктора Сосноры на фоне Довлатова и Битова

Дневник недельного пребывания Сосноры (внутри текста его, правда, зовут Николай) в Пушкинских горах начинается примерно так же, как «Заповедник» Довлатова: место начинается для путника с забегаловки.
Довлатов пьёт в буфете водку, Соснора – пиво.

Оба писателя приезжают сюда летом.
Вокруг шумно, суетливо.
Цветёт сирень.
Работают громкоговорители.

Соснору и Довлатова приводят сюда жизненный кризис, вызванный «творческими проблемами» (обилие канцеляритов и штампов призвано показать тотальное опошление Пушкина поточным туризмом), оба не могут писать, оба наблюдают округу и входят в тесные отношения с людьми, которые рядом.

Оба много размышляют о человеческом характере и стране, что их вскормила; кстати, оба полуподпольно цитируют неназванного Бродского.

Довлатов рассказывает, что не пишет писем даже бывшей жене, хотя постепенно, когда жизнь входит в колею (середина июля), начинает прикидывать новую прозу.

Соснора пишет письмо Лиле Юрьевне, да-да, той самой, хотя фамилия Брик не упоминается.
Письмо даётся не напрямую, но в пересказе. Я написал, что приехал в Пушкинские Горы, что в Пушкинских горах сирень и вороны, что я популяризую муравьиный спирт – знания, накопленные в рядах Советской армии, что книга моя ещё не вышла и уже не выйдет, что Троица, и все поминают родителей, а я поужинал колбасой, хлебом и вафлями, что, когда Лиля Юрьевна поедет в Чехословакию, купите для меня шариковых карандашей – ими удобно писать, - и побольше, что я сейчас ничего не пишу, не могу и не желаю…
Вообще, тема сравнения этих двух текстов – тема жирная и весьма наваристая, особенно если учесть, что здесь особенно эффектно расходятся роли этих двух рассказчиков.

Ведь Довлатов попадает внутрь культурно-туристической инфраструктуры, тогда как Соснора, познакомившийся со Спидолой, словесником с Сахалина так и остаётся по ту сторону «официальной структуры».

Но мне эти тексты интересны с другой стороны – жанров и дискурсов, в которых они исполнены.

У Довлатова здесь просто – первый вариант повести «Заповедник», рассказывающий о реальных событиях 1976-1977 годов написан в 1977 – 1978 годах, это беллетристика, внутри которой растворены всяческие жизненные и литературоведческие наблюдения, сводимые, в основном, к эффектным афоризмам.

Соснора, центром текста которого является глава литературоведческих выкладок (от биографии Пушкина Соснора переход к описанию особенностей его звукописи и это вполне самодостаточное эссе), тоже пишет свой текст по горячим следам.

Дата в финале текста – 1965 – совпадает с числами, поставленными в начале каждой из глав (каждая из них вмещает один текст), из-за чего мы узнаем, что Соснора (или, всё-таки, его лирический герой?) находились в Пушкинских Горах с 13 по 18 июня 1965-го года – с воскресения по пятницу.





Если бы я был патентованным литературоведом, то я бы попытался вывести Довлатова, написавшего «Заповедник» именно из Сосноры.

Впрочем «Вечера сирени и ворон», открывающие сборник «Летучий Голландец», выпущенный «Посевом» в 1979 году (рисунок на обложке Игоря Захарова-Росса), кажется мне пратекстом не только для Довлатова, но, например, для Андрея Битова, с какого-то момента полюбившего вставлять в художественные тексты своё самодеятельное писательское пушкиноведение.

Тем более, что эта проза Сосноры, в которой приглушены обычные для него авангардно-модернистские происки, выглядит идеальным образцом «ленинградской оттепельной прозы» с обязательным упоминанием Рида Грачёва, Геннадия Гора и прочих обаятельных рассказчиков, удивительно-ненавязчивым образом выразившим тихий гений своей прохладной эпохи.

Какие-то малозаметные стилистические штрихи помогают нам почти буквально перенестись, совсем как на машине времени, в самую середину шестидесятых.

Ощущение свежее и немного странное, сложно поддающееся фиксации.
Ну, да, волнообразный ритм и преувеличено тщательное, щепетильное даже артикулирование, словно бы чтение такой прозы должно быть приспособлено к чтению с эстрады.

Проза эта артистична и обязательно обаятельна, несмотря на многочисленные повторы и лейтмотивы, а также ощущение постоянно нарастающих подтекстов, особенно эффектно передаваемых чтецами, но особенно никуда не ведущих.

Впрочем, ничем таким Соснора не злоупотребляет – даже интонацией «на выдохе», словно бы печатающей и акцентуирующей своей шаг, и уловленной им, видимо, у Шкловского.

Словно бы автор заразился олимпизмом, который Довлатов приписывает великому поэту:
Больше всего меня заинтересовало олимпийское равнодушие Пушкина. Его готовность принять и выразить любую точку зрения. Его неизменное стремление к последней высшей объективности. Подобно луне, которая освещает дорогу и хищнику, и жертве. Не монархист, не заговорщик, не христианин – он был только поэтом, гением и сочувствовал движению жизни в целом. Его литература выше нравственности. Она побеждает нравственность и даже заменяет её. Его литература сродни молитве, природе… Впрочем, я не литературовед.
Все эти характеристики хочется приписать самому Сосноре – именно его поэтическое равнодушие и демонстративная отстранённость от «злобы дня» позволяет обратить это странное межжанровое образование в скверный анекдот.

Ну, то есть, превратить в новеллу то, что поначалу воспринималось как дневник или травелог.

Или как одновременно и то, и другое.

Ведь Соснора мудро рассудил, что когда не пишется следует зайти с другой стороны – и начать записывать всё подряд, глядишь, оно и начнёт само вырисовываться.
Концептуализироваться.

Надежда Яковлевна кому-то советовала, что если не знаешь как и что писать, начинай излагать всё по порядку.

Мой научный руководитель доктор Марк Бент схожим образом объяснил мне метод моей будущей диссертации: «Теория – это история», порядок описания.

Меня, конечно, смутило то, что Спидола, разговаривающий цитатами из Большой Советской Энциклопедии, называет Соснору Николаем, но, вообще-то, я привык верить глазам своим, а они, уже на первых страницах «Вечера сирени и ворон» упираются в чёткое авторское определение:
Я распаковывал бумагу. Бумага была очень белая и пахла свежими огурцами. Я приготовил всё – тушь, перья, ручки, - я знал, о чём и как писать, но писать не мог. Раньше, когда я не мог писать, я писал дневник. Дневник – занятие автоматическое, и на время отключаешься. Я думал: пообедаю, посплю и начну работать.
Вообще, все тексты сборника «Летучий Голландец», завершающегося двумя поэмами, выдержаны в разных жанровых и стилистических тональностях.

Вполне логично, что открывает её произведение с дрейфующими и перетекающими друг в друга (чем, кстати, поэтическое творчество Виктора Сосноры, размывающего границы и закапывающего все возможные рвы, отличается от всех остальных) жанровыми признаками.

«Вечера сирени и ворон» запускаются как типичный травелог – в этом жанре дневник вполне может оказаться поджанром «путешествия» (как и наоборот).
13 июня 1965 года, воскресение
Вечером я приехал в Пушкинские Горы.
Пушкинские горы начинаются с автостанции. Автостанция – это одна скамейка под навесом, касса, крашенные фанерные щиты, отображающие движение автобусов, много щитов, они висят, и фанера сморщилась, как трикотаж, и там, где фанера сморщилась, - буквы; буфет и две деревянных длинных ступени – всё это сооружение из досок и есть автостанция.
Звучит ведь практически как «описания городов» Дмитрия Данилова, внутри которых заводятся личные отношения с соседом – комическим автолюбителем Спидолой, которого угораздило увлечься замужней девушкой-экскурсоводом.

Что ж, сюжет достойный самого Довлатова.

Значит ли это, кстати, что сюжет внутри дневника-травелога заводится сам по себе?

Или же он – цель, прикрытая нейтральной, отрешённой интонацией и чужой жанровой памятью?

Девушка решает подыграть Спидоле в инсценировке своего похищения.
Устраивается погоня с участием милиции, обогнавшей его «Запорожец» на загородном шоссе.
Потом Спидола разглядел машины и всё понял, но не уменьшил скорость. Наталья хохотала и оглядывалась, дети спали. Милиционер обогнал нас и развернулся в метрах двухстах впереди нас и остановил мотоцикл. Спидола резко затормозил. Я ударился лбом о стекло, но не разбил ни стекло, ни лоб.
Вся сюжетная часть вынесена на последние страницы, словно бы раньше Соснора не знал, куда направляется его текст: идеально, когда автор не знает, что именно он пишет – тогда и читатель никогда не предугадает куда же именно его ведут.

Или здесь прямо противоположный случай, программирующий удовольствие от чтения сразу же на нескольких этажах?

Ибо несчастный случай, как и положено новелле, переворачивает практически всё наполнение текста, в том числе и его жанровую природу.

Проза всё-таки, маскирующаяся под реальный случай и правду жизни?
Я вышел из машины.
Они все смеялись.
Наталья бежала к мужу. Одну босоножку Наталья оставила в машине, вторая босоножка выглядывала из кармана платья.
Милиционер отстранил меня и рванул дверцу. Спидола вывалился на асфальт. В горло Спидоле вонзилась железная палка. Очевидно, когда Спидола резко затормозил, палка, прислонённая к дверце, упала и вонзилась в горло.
Тут-то и начинаешь понимать значение некоторых деталей, на которые не обратил внимание при первом чтении, так как шёл совершенно иной дискурсивной тропой и фонарик («луч внимания») отмечал совсем иные «вешки» и «знаки».

Чтение должно быть комфортным, поэтому для начала необходимо определиться с его параметрами и положить на ту или иную полку.

Опытный читатель способен увлекаться ещё и этим.

Вот довлатовский текст сразу же заявляет о себе как о сугубой беллетристике, после чего и плывёт в тоске необъяснимой от события к событию, постоянно нарастая и раздуваясь от внутренней напряжённости.

Соснора менее прямолинеен.

Как я писал выше, текст его имеет то ли межжанровую, то ли и вовсе поэтическую природу, «расходящуюся пучками» ассоциаций.

Интересная особенность: «Вечер сирени и ворон» воспринимается как документ, свидетельство времени, тогда как беллетристика Довлатова имеет принципиально вневременной характер.

История, рассказанная в «Заповеднике», могла произойти в другое время и даже в другом месте.

Просто реалии будут иными, другим антураж и цены.

Из Сосноры всего этого вытащить уже невозможно.

Я так и не могу определиться, что это, всё же такое, фикшн или нон-фикшн.

Locations of visitors to this page


Текст Виктора Сосноры: http://magazines.russ.ru/zin/2015/1/10s.html
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн, проза, травелоги
Subscribe

Posts from This Journal “проза” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments