paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Фрагменты из Равеннского блокнота. Ещё немного осеннего травелога

Моё предчувствие этого города имеет явно книжный характер. Хотя, чтобы выкликать его, нужно смотреть не в книгу, но куда-то в сторону, вбок.

Тогда там, на границе периферического зрения и зоны слепого пятна, начинает возиться в собственном соку завязь какой-то новой жизни, возникающей внутри теплого солнечного коридора с какими-то оранжевыми и бледно-зелёными инфузориями, похожими на медуз, но плавающих не в умозрительной воде, но во вполне реальном воздухе.

Видение Равенны напоминает древний, выцветший дагерротип, в котором среди песчаных пустошей, точно в пустыне, виднеются останки романских храмин, занесённых жарким безвременьем чуть ли не до половины.

Кое-где из этих барханов топорщатся серые злаки – по их состоянию, пыльному и сонному, невозможно понять живые они или же давно высохли за ненадобностью. Нет города как такового, есть лишь обломки знаменитых церквей с чудесными мозаиками внутри.
Мне иногда даже мерещится, что церкви эти стоят без крыш и зияют выбитыми глазницами, хотя ум понимает, что власти вряд ли оставят их в безнадзорности.

Важно, что города нет – есть чёткая линия горизонта, собирающая россыпь достопримечательностей в единый, точно троллейбусный, непрерывный маршрут: церковь – церковь – мавзолей – базилика – ещё один мавзолей – гробница Данта, окружённая сухими зарослями камыша, зачем-то выросшего на берегу некогда ушедшего моря.

От постоянных сеансов домашней визуализации, сборник эссе Ива Бонфуа с чудесной медитацией «Могилы Равенны» (перестроечная плохая склейка, репродукция пустынного города де Кирико на обложке, лёгкий налёт дидактики первооткрывательства) давным-давно распался на отдельные страницы.
«Я иду по этому городу. Тот таинственный промежуток, который отделяет эхо от крика, простерся между моей реальностью и чем-то абсолютным, движущимся впереди… Что же это в самом деле такое: чувственный мир? Я назвал его городом, ибо наша мысль недостаточно внимательна к тому, что бытие погружено в видимость, а видимость всегда слишком пышна и потому становится для нас подлинным наваждением, — даже если речь идет о развалинах, о самых скромных, невзрачных вещах. Но грань между чувственным и понятийным проводит не только видимость, не она одна…»






Прибыв, наконец, шёл пешком от вокзала на поселение за городскими воротами (уютный район из тихих улиц, застроенных неброскими двухэтажными особняками в садах) по прямой, широкой улицей, мимо барочной церкви, затем роскошного романского храма (Сант Аполлинаре Нуово – одна из главных достопримечательностей с мозаиками) и тёмно-коричневого Дворца Теодориха, которым заканчивается очередной квартал.

Далее там же, с отступом Пинакотека с Музеем современного искусства, очередная арка городских ворот, после которой почти сразу начинаются двухэтажные предместья. Плотно застроенные, дом к дому, старинные улицы плавно переходят в совсем уже «частный сектор», который хочется обозвать «консульским городком».

От вокзала до дома я, считай, насквозь прошёл Равенну – по одной из её граней. Здесь формируется новый культурный кластер, альтернативный традиционному туристическому центру возле Сан-Витале и гробницы Галлы Плацидии, граничащих с «Зоной Данте». Но пока район улицы Мира мало обжит (туристы сюда забредают, в основном, в Сант-Аполлинаре Нуово, да в Баптистерий Ариан, тоже с мозаиками по купольному кругу, расположенном на углу обычного культурного маршрута)



Равенна оказалась ровным, равнинным, современным (среднеевропейским) городом, вытянутым во все стороны, стекающимся к привокзальной площади, откуда он, затем, растекается плотной, но невысокой, не совсем современной (без стекла и бетона) уютной застройкой без запятых и пустырей. Ключевые слова – уют и покой, припекаемые обиженностью, Гуляя, начинаю загорать.

Белый дом на неделю

Ченси (бодрая тётушка с чёлочкой и лучистыми глазами, ничего кроме оптимизма и доверия) сдала мне первый этаж своего дома с боковым входом.
У второго этажа совсем другая директория – с большим дворовым хозяйством, включающим сад.
У меня только небольшой палисадник, большой зал-студия, переходящий в кухонную директорию; просторная светлая спальня с живописными портретами бабушки и дедушки Ченси. Старики суровы и полустёрты

Всю неделю я буду думать, что она живёт с семьёй на втором этаже, куда поднимается по белой лестнице, закрытой на ключ (в кухне есть запасный выход к ней), но, когда я буду сдавать квартиру перед отъездом, Ченси приедет откуда-то со стороны центра – живёт она в другом месте, а дом – это улыбчивый бизнес и ничего личного.

У Airbnb есть налог на уборку, поэтому милая тётушка позовёт уборщицу-азиатку, чтобы и духа моего в Равенне не осталось.

Но то – только через семь дней, после города-предисловия, Равенны-въезда с идеальными, надо сказать, жилищными и бытовыми условиями.
В других городах будет не хуже (за исключением прокола возле Урбино и кемпинга в Сиене), но уже не так вольготно и одиноко. Тем более в Равенне – совсем ещё летнее солнце: свет как в августе, закат окрашивает белый фасад в насыщенный светло-розовый.

Сант-Аполлинаре Нуово/ Sant’ Apollinare Nuovo

Свою первую церковь с равеннскими мозаиками я видел, когда шёл по улице Рима и сразу узнал. Первоначально, разумеется, по колокольне, круглой и кирпичной как фабричная труба.

Только на трубе этой, против логики, отчего-то возникли окна в восемь рядов.
Причём три первые ряда – обычные, одностворные, начиная с четвёртого ряда в кирпичной рже возникает перемычка – белая мраморная колонна.
У двух самых верхних этажей в каждом окне уже по две колонны, из-за чего у своего основания она кажется тоньше, чем на верхотуре.

То ли неровность, то ли неловкость, так или иначе, сверху или внизу, в асимметрии и в многочисленных перестройках, но постоянно посещают плосколицие романские храмы «типично ломбардской постройки», как правило, отступающие, подобно Сант-Аполлинаре Нуово от красной линии улицы, вглубь квартала.
А там, точно вуалью, древнее лицо фасада прикрыто следами старинной переделки – мраморным портиком XVI века.
Три центровые арки и две, мало отличные от них, по бокам, выступают вперёд новым видом (для нас, впрочем, мало чем отличимым от старого, настолько он точно вписан в предыдущее состояние храма) и новой участью.

Смена вех

Первоначально, когда базилику, как свою придворную церковь, строил король остготов Теодорих, по вере своей бывший арианцем храмина была посвящена Спасителю.
Но когда арианство объявили ересью, церковь перешла к правоверным, её переосвятили в честь святого Мартина Турского, как раз и известного обличением ариан.

Это произошло уже при Юстиниане, завоевавшим Равенну в 540 году и последующую половину тысячелетья здесь ничего не менялось. Но в IX веке сюда перенесли мощи святого Аполлинария, первого равеннского епископа, которые раньше покоились в церкви Сант-Аполлинаре в порту Классе (эту церковь с самыми поздними мозаиками «равеннского цикла» я посмотрел за день до отъезда в Римини и Урбино).
Из-за чего базилику вновь переиначили. Чтобы два храма, связанные с мощами первого епископа не путались между собой, один из них (тот, что в Классе, то есть за городом) так и остался Сант-Аполлинаре ин Классе, тогда как тот, что на улице Риме начали называть Сант-Аполлинаре Нуово.

Три ряда мозаик

В XVI веке Сант-Аполлинаре Нуово начали существенно перестраивать – весьма ощутимо (на 1,2 метра) надставили ряды коринфских колонн, отделяющих центральный неф от боковых, мозаичный плафон, который зрители его называли «Сан Мартино с золотыми небесами» заменили кессонным.
И, так как дело было уже в XVII-м, соорудили барочную центральную апсиду.

Всё это не лишило интерьер базилики (из-за своей неглубокой геометрии, лишённой привычной для церквей вытянутости, Сант-Аполлинаре Нуово «тяготеет к формированию зального пространства») легкости и просветлённости, закрепляемой большими окнами да роскошным мозаичным фризом над колоннадой центрального нефа с двух внешних сторон.

С одной стороны центрального нефа – в пол-оборота к зрителю идут в сторону алтаря мученицы северной стены: в белых одеждах с зеленовато-золотоносными накидками, болотный фон которых отличается от сочного зелёного фона низа мозаик – фона, постепенно переходящего в чистое золото наверху.

С ними рифмуется ряд мучеников южной стороны в белых одеждах с такими же нимбами и переливами поблескивающего, плавно загустевающего зелёно-червлённого фона…

Вот из-за этих «плакатных» фигур, объединённых (совсем как на фризе афинского Парфенона) единым ритмическим рисунком бесконечного шествия, паломники и идут сюда вот уже не первое столетье.

Впрочем, далее открываются и следующие этажи изображений.
Потому что сначала, с налёту войдя в ангар, как во внутреннюю воду, я сказал – ах – и почти полностью погрузился в это освежающее, точно футбольное, изумрудно-самоварное поле. И лишь потом, постепенно въедаясь в него взглядом всё глубже и глубже; читай: всё выше, и выше, и выше, увидел изысканные надстройки локальных сюжетов.

Внутри ведь светло как днём.

А это и есть будний день, плавно уходящий за горизонт большой гулкой залы.

Но внезапно начинает казаться, что в этом перпендикуляре день задерживается и отстаёт от своего собственного расчёта – улицу тянет в закат, здесь же, из-за свежести изображений, всё ещё и всегда вечный полдень.
Свежий как только что скошенная трава.

Игла в яйце

Ну, да, мозаики здесь расположены в три яруса и над основным, монументальным шествием, есть ещё один ряд фигур пророков и святых, вставленных в межоконные проёмы.
Так как изображения совсем ранние, иконография была тогда ещё совсем не развитой, поэтому отличать лики друг от друга (к тому же, лишённые имён) практически невозможно.
А они, к тому же, и на одно лицо, так как в Раю, говорят, между душами нет различий.

Ещё раз, только вдумайтесь: иконография изображений здесь настолько древняя, что у святых нет символических предметов и узнаваемых черт, по которым мы их теперь различаем на иконах и религиозных картинах - она только формируется, вместе со всем прочим каноном, ритуальным, текстуальным, содержательным, административным...

Это и есть главный равеннский парадокс: с одной стороны - какая-то бессодержательная древность, укутанная самой что ни на есть "мглой веков", с другой - идеальная свежесть и яркость, словно бы вчера законченных монументальных панно.

Над анонимными святыми, ярусом выше, уже под самым потолком Сант-Аполлинаре Нуово, расставлены сцены Чудес (на северной стороне) и Страстей Христовых (на южной), появившиеся здесь ещё при Теодорихе.

Он и сам там в каких-то мизансценах присутствует (и его дворцовые палаты, между прочим, тоже можно разглядеть – как и вид тогдашней Равенны, города-героя, столицы и порта), благородный такой, не сказать, чтобы варвар с берегов Днепра.

Другие детали строили позже, потом перестраивали, угождая вкусам новых эпох, что и создало полимпсест, который интересно разгадывать.

Если по мне, так вот именно эти умозрительные реконструкции (представить собор без барочного намордника центральной апсиды, словно отрезанной от зального объёма широким пресбитерием, делающим алтарь словно бы помещённым то ли в сокровищницу, то ли в анатомический театр…

Ну или залить нынешние кессонные квадраты золотым и синим мозаичным небом…

Или же убрать пятиарочный мраморный портик XVI века с фасада V-го) самое интересное, что может быть.

Разумеется, после чувственного восприятия красот всего комплекса разнородностей и их нынешнего соединения в «единый текст».

В камельке открытом огонь горит

Да-да, именно в такие моменты, мысленно я прокручиваю в голове 3-d макеты, раскрашивая их своим торопливым ожиданием, точно меня подгоняют.

Но оно ведь так и есть. Найдите три, пять, шесть, десять отличий.
Зафиксируйте как по стенам, изгибам территорий и загибам пространства струится незаконченное прошедшее.

Равенна – как самое «начало» истории интересного мне искусства, сохранилась меньше других городов. Здесь тот самый, интересующий меня, город остался лишь самыми верхушками айсберга, чудесным образом сохранившего только мозаики и то, что их буквально окружает.

Хотя, пишут, даже некоторые мозаичные мизансцены, порой, слишком вольно реставрировали – заменяя Спасу книгу в руках, задуманную Теодорихом, на скипетр в 1860-х или же изгоняя фигуры придворных из-под арок дворца Теодориха. Раньше они там были и было там густо, теперь – пусто, говорят, что пучина времён поглотила.

Пучина сия

Все равеннские церкви при мозаиках набиты воздухом, точно товарные поезда, переводящие тишину.
Раз уж кроме фресок ничего не осталось.
Ну, если только ещё и пустые саркофаги, словно бы случайно позабытые у стен. Какие-то внутри, какие-то снаружи.

С резьбой и надписями, римские и византийские, арианские и правоверные, но обязательно пустые, выскобленные до самого конца.
Описывая «Гробницы Равенны» Ив Бонфуа исходит из поначалу непонятного восторга, который эти каменные короба у него вызывают.
Я бы, конечно, привёл цитату, но что-то у меня тут с текстами Бонфуа небольшой перебор.

Честно говоря, я не сразу понял, что вид этих пустых и окончательно окаменевших погребений со сдвинутыми крышками говорит Бонфуа о возможности Воскресения.
И что пусты они не зря.

Тихий гон

Если вычесть из Равенны мозаики с их громадными, архаичными рамами в виде храмов, останется тихий, почти курортный город, обобщающий в себе массу провинциальных мест, словно бы переходящих друг в друга, специально предназначенный для особенно спокойных туристов.

С пешеходными улочками центра, большой и нарядной главной площадью возле театра, запруженную праздной молодёжью, с многочисленными заведениями для приезжих, делающих эти улицы ещё более узкими и обжитыми – маленькими кафе с щадящими ценами и плутоватым персоналом, а также сувенирными моно-лавками, забитыми кружевами и яркими стекляшками, непонятно для чего предназначенными.

В одну из бродилок по центру, на боковой стене храма, я увидел бумажную стрелку «К могиле Данте» и понял, что вступил на территорию больших поэтов.
Тем более, что на площади, примыкающей к церкви Сан-Франческо я уже видел на одном из домов мемориальную доску, посвященную Байрону.



Зона Байрона

За исключением дневников поэта, эта доска оказалась единственным следом пребывания опального лорда в Равенне.
Когда Байрон жил в Равенне с 1812-го по 1822-ой, у него здесь были две кошки, ястреб и ручная («...но отнюдь не прирученная...») ворона. 

Не говоря о лошадях, на которых великий поэт скакал «каждое утро» после пробуждения, только бы избавиться от хандры, упоминаемой неоднократно.



«…не могу понять, отчего я всегда просыпаюсь под утро в один и тот же час и всегда в прескверном состоянии духа – я бы сказал, в отчаянии – даже от того, что нравилось мне накануне. Через час-два это проходит, и я, если не засыпаю, то хотя бы успокаиваюсь. Пять лет назад, в Анг лии, я страдал той же ипохондрией, причём она сопровождалась такой жаждой, что мне случалось выпивать до пятнадцати бутылок содовой воды за ночь, в постели, так и не утолив этой жажды – хотя часть воды, конечно, вытекала в виде пены, когда я откупоривал бутылки или в нетерпении отбивал горлышки. Сейчас я не ощущаю жажды, но угнетённое состояние столь же сильно…» (02.02.1821)


Всем хороша страна Италия, но только не зимой, когда даже революции и войны останавливаются, дабы не потонуть в бездорожье.

«Сегодня от моих приятелей – Карбонариев – не было никаких вестей, а между тем нижний этаж моего дома завален их штыками, ружьями, патронами и прочим. Должно быть, они считают меня за некий склад, которым можно пожертвовать в случае неудачи. Это было бы ещё ничего; если бы удалось освободить Италию, неважно, кем или чем жертвовать. Эта великая цель – подлинная поэзия политики. Подумать только – свободная Италия!!! Её не было со времён Августа…» (18.02.1821)



Очень странное ощущение: через понимание мотивации вплотную приблизившись к чужой доблести, видишь, как от неё остаются одни лишь цветные лоскутки слов. «Я не могу иначе»: ну, разумеется, не можешь, ведь ты же Байрон, хотя, если судить по дневнику, тебе же это ничего не стоило... 



Каждый день (правда хватило его всего на два месяца – на январь и на февраль) Байрон отмечает, писал он или не писал («...жил чисто животной жизнью...", 25.02.1821»), писал или читал, что читал и сколько.
Тут же описывает впечатление от прочитанного или отмечает, что удалось сделать, ну, например, в сочинявшемся тогда «Сарданапале». 



Поэма, между тем, расположена в том же томе, что и дневники, поэтому можно легко сравнить означаемое и означающее, свести их, так сказать, на очной ставке.

Поразительный выходит эффект, когда из манерной бытовухи возникают строфы, искры которых передают даже переводы и временной промежуток в два, практически, века.


Тоже самое касается и «опьянения революционной фразой», которая в дневнике теперь выглядит комично, если не знать, что, на самом-то, деле всё взаправду и всерьёз – через пару лет, откликнувшись на родственное приглашение («Почему бы и нет? Будущей весной я, пожалуй, мог бы поехать», 25.01.1821), Байрон умрёт практически «на баррикадах» в Греции.


А пока – кормит кошек, журит ястреба за то, что тот отнимает корм у вороны, составляет план воспитания дочери и ездит верхом. Сочиняет. Отвечает на письма. Пишет или не пишет. Справляет своё 33-летие («...ложусь с тяжёлым сердцем оттого, что прожил так долго и так бесполезно...»), ходит в гости.
 Жаждет, ждёт восстания.
И снова ездит верхом и стреляет, превозмогая атмосферную тяжесть конкретного биографического момента.

Место, где дописывался «Рай»

Иная судьба выпала Данте, которому Равенна стала не началом, но концом скитаний. Лучше всего это почувствовал Валерий Брюсов, встретивший Данте в одном из своих стихотворений в Венеции:

Но вдруг среди позорной вереницы
Угрюмый облик предо мной возник.
– Так иногда с утёса глянут птицы, –

То был суровый, опалённый лик,
Не мертвый лик, но просветлённо-страстный,
Без возраста – не мальчик, не старик.

И жалким нашим нуждам не причастный,
Случайный отблеск будущих веков,
Он сквозь толпу и шум прошёл, как властный.

Мгновенно замер говор голосов,
Как будто в вечность приоткрылись двери,
И я спросил, дрожа, кто он таков.

Но тотчас понял: Данте Алигьери


Он умер в Равенне из-за малярии, которой заразился в Венеции или по дороге обратно.
В Венецию Данте поехал «официальным представителем» Гвидо Новелло де Полента, заключать мир с Республикой, так что стихотворение Брюсова это, прежде всего, предсмертный портрет поэта, понадобившийся мне ещё и для того, чтобы и в своём тексте тоже зрительно выделить улицу-коридор, ведущую к фасаду дантовского пантеона.



Зона Данте. Красные рыбки

«Зона Данте» устроена особым образом и выпадает в пространстве примерно как клавиша, западающая у рояля.
Она расположена сбоку от церкви Сан-Франческо, которую я обшарил по всем углам, чтобы найти знаменитое захоронение.
Вместо этого, в крипте под центральным алтарём увидел бассейн с красными рыбками.
Если монетку кинуть в машинку, включается подсветка и видно, как эффектно в зеленовато-голубоватой воде раскрывается вид на подземную купель, которая, точно мозаичная апсида, залита ясными, сочными красками.

Если бы Данте построили такое необычное место успокоения, я не удивился бы, однако, логика подсказывает, что без пафоса здесь обойтись не могли и нужно искать мавзолей, который при Поленте построить не успели (через несколько месяцев после смерти Данте он утратил власть), но возвели в 1780-м и, следовательно, без классицистических «опрокинутых урн и погасших светильников» в сером мраморе, легко меняющем цвет в зависимости от освещения, не успокоились.



Зона Данте. Чистилище

И точно – центр официальной «Зоны Данте» находится сбоку от Сан-Франциско, в узкой уличке-тупике, упирающейся в небольшую мраморную комнату, похожую на старомодный шкап или приоткрытый лифт (когда к нему совсем близко, то невеликий купол не виден и пафос заметно снижается, съезжает вниз – к кованным решёткам открытых врат).

Рядом с мавзолеем разбит садик с небольшим пригорком (в нём прах Данте прятали во время войны), увитым диким виноградом и звонницей на церковных задах, парой-другой мраморных саркофагов под аркой Браччофорте. С одной стороны палисада – проход на площадь, с другой – небольшой сквер.
Тут же, рядом с гробницей, Музей Данте, куда я не пошёл.

Всё это, несмотря на городскую суету, находящуюся совсем рядом, а так же на туристические группы, постоянно подвозимые автобусами куда-то за ближайший поворот, образует особенную территорию замедленного времени. Как на картинах Дельво или де Кирико.
Думается, лучше всего Зона Данте выглядит в безоблачное полнолуние.
Хотя нутряного, изнаночного сюра здесь и без лунного света хватает.

Впрочем, я бывал здесь в разное время суток, специально приходил или мимо шёл (а здесь же удобно угол срезать), видел то густо, то пусто, когда вообще никого в округе и вместительная тишина, словно бы расширяющая пространство прохода.

Как известно, Данте, вместе с двумя сыновьями и дочерью, провёл здесь примерно четыре года (начиная с 1316-го, когда его позвал в Равенну многомудрый Полента), дописывая последние главы «Рая».

Ольга Седакова замечает в «Равеннских заметках» (10.03.2015):
«В первый же день открыла Америку, которая здесь всем известна: многие образы «Рая» связаны со здешними мозаиками. Для меня это были две непересекающиеся линии: Данте – и мозаики. И вот пересеклись…»


Locations of visitors to this page






Tags: Италия
Subscribe

Posts from This Journal “Италия” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments