paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Про Урбино и его дворец. Попытка беллетризации и реконструкции

Урбино, который Вазари называет «именитейшим итальянским городом», превзошел все ожидания.
Сначала долго мотаешься по тесному горному серпантину, достаточно продолжительно спускаясь в долину, в центре которой – город, похожий на живую скалу.

Так будут устроены многие средневековые города, сгруппированные внутри оборонительных стен – просто Урбино первый такой, поэтому всё внове: кружение по спирали вокруг, выбор стоянки поближе к «дверям» из борги внутрь, штурм центра, куда я побежал, подгоняемый гончими своего любопытства, двигаясь всё время вверх, мимо домов и арок «вводной части», почти бегом.

Исторический центр со всех сторон окружен воротами, за которыми начинается царство полнейшей вненаходимости.
Этот «главный» Урбино полностью сохранил средневековость, растекающуюся по всем своим улочкам, похожим на провалы, по которым приходиться карабкаться как по горам, но ничего не добавил из дурных привычек современности, вроде реклам (видимо, они запрещены здесь) или обильного автомобильного движенья.

Машины в городе наверху, конечно же есть, но их, разрешённых лишь местным, мало и выглядят они исключением, а не правилом: бильярдными шарами, возникающими ассиметрично в разных концах уличного лабиринта, сходящегося на лысине центральной площади, несколько вытянутой в перпендикуляр и, как любой пик, даже если и плоский, неровной.

Я сейчас не про булыжник даже, которым Урбино местами вымощен, но про ощущение, зафиксированное Мандельштамом возле московского Кремля: «На Красной площади всего круглей земля // И скат её твердеет добровольный…»

....................................

Кирпичный, черепичный, обтёртый до гладкости, но не обшарпанный, он же весь из головокружительных (так!) перепадов состоит.

Все мои прежние средневековые города в других поездках были лобовыми – вставали сразу во весь рост и загромождали пространство: лабиринты улицы не растягивались в видимые удлинители, не были такими очевидными, вывернутыми наизнанку.
Так ловкие умельцы выворачивают наружу плод граната, начинка которого давным-давно окаменела.

Хочется без высокопарности и котурнов, но как слог найти, чтобы вписаться в этот ритм?

Старый Урбино почти мгновенно стекается к главным площадям – с Палаццо Дукале (Дворец герцогов Монтефельтро) и к площади Республики, которые, по мере приближения к ним, распускаются точно бутоны, как это бывает при ускоренной съёмке.
Стянутые этими каменными полянами, торные улицы затем центробежно разбегаются вновь – каждая в свою сторону. И, пока ты наверху, можно отслеживать все их, этих улиц, изгибы и, как у ужа, округлые движения.

Вероятно, отчасти такая схема была у средневековой Москвы с её Кремлём, если бы она стояла не на холмах, но на горных пиках.
Москву тут вспоминаешь постоянно – с тех пор, как покинул рванину у моря (Римини и Пезаро) – может быть и по принципу контраста, так как Кремль-то тёмно-красный, а от Урбино, несмотря на всё его сдержанное, но многоцветье, воспоминание, накрывающее через пару часов содержит только белый цвет.
Точно это такой свадебный город, специально приспособленный под медовый месяц:





Во-первых, романтика возвышенных видов, открывающихся со всех смотровых площадок и укреплённых краёв.

Во-вторых, воздух, взбитый как сливки.

В-третьих, относительное малолюдье (особенно вечерами).
Здесь даже студентов местного университета совершенно не видно, хотя количество их (13000), если верить последней переписи населения, практически равно количеству местных жителей (15000), прячутся они, что ли...

В-четвёртых, после того, как зашёл в городской собор и в княжеский дворец, пойти практически некуда. Впрочем, ходить в них можно каждый день (мечта).

Зато, в-пятых, можно с постоянным усилием (вверх, вниз) гулять по околотку, заучивая его наизусть как какое-нибудь особенно плотное стихотворение.

Сретенка на букву У.

На вершине покатой нерукотворной скалы есть рукотворная – замок герцогов Урбинских с перебором своих фасадов.
К площади повёрнут не самый, кстати, эффектный, зато с неприметным музейным входом и выставочным залом.

Но если обойти его против часовой стрелки или же протиснуться в щель прохода с крутого спирального пандуса, застрявшего между замком и собором (внизу, точно в ущелье, кипит торговая улица с длинным арочным портиком бывших конюшен «Дата», начинающимся у театра Санти (Sanzio), то можно оценить центральный фасад, повёрнутый к равнине, оставшейся далеко внизу и к парку, забирающемуся на пригорок.

Фасад этот, с лоджиями под резными белыми арками посредине, башнями под шпилями по бокам и редкими кармашками практически квадратных окон, придуманный далматинцем Лучано де Лаурана явно мне напоминал что-то, чему я не мог подобрать рифмы, пока мысленно вновь не оказался в Москве на Мясницкой площади.

Там, в начале Сретенского бульвара есть доходный дом Страхового общества Россия, явно вдохновлённый этим фасадным полуразворотом навстречу Флоренции и солнцу.
Тот самый, где, под чердаками в легендарных своих мастерских обитали Илья Кабаков и Юло Соостер.

Корбюзье считал его самым красивым домом Москвы, так как даже через стилизацию и упрощение проступает в нём мощь первоисточника. Как раз только что начал загустевать предварительный осенний закат и бледно-розовый свет окрасил замок кремовыми полутонами.

Точно перелицевал его, перевёл в иное агрегатное состояние или сделал съедобным.

И пока расшифровывал эту свою архитектурную ассоциацию, углубляясь всё время в парк со смотровой площадкой у наикрутейшего обрыва, шёл, оборачиваясь на замок и рискуя свернуть шею.

Но вот что важно в моём немом восхищении: так как творение Николая Проскурина и Виктора Величкина на Сретенском бульваре было в моей жизни первичнее и укоренённее в сознании, то урбинский фасад казался не оригиналом, но слепком с московского оригинала.
Потребовалось дополнительное умственное усилие, чтобы привести эти рифмы порядок.




Это совмещение близкого и дальнего планов – крупняка старинных зданий, имеющих физиономии непохожие на других с Палаццо Дукале, возвышающимся над всеми этими окаменевшими сотами, существующими на фоне бездонной панорамы, идеально выразил Пьеро делла Франческа в двойном портрете «джентльмена и человека», кондотьера Федериго ди Монтефельтро и его жены Баттисты Сфорца, который теперь хранится во флорентийской Галерее Уффици.

Стоя на смотровой площадке у дворцового комплекса, состоящего из многочисленных наростов, словно бы видишь себя со стороны – вписанным в то, что хотелось бы обозначить как «ренессансный универсум», так как здесь, вокруг да около, можно найти массу точек, в которых всё, что окружает, оказывается неизменным в течении столетий.

Далеко внизу, сразу же под стеной – большая автомобильная стоянка, сверху схожая с микросхемой (настолько малы крыши спящих на ней автомобилей), но их, если спецом не перевешиваться и не глядеть за границу верхних владений, не видно. Как и транспортной развязки, вдавленной в долину.
Ещё чуть далее – дышащие поля, и весь задымленный холмистый взъём без подробностей, очень уж он далеко, а так же «страны, местности, реки, мосты, замки, крепости и подобные вещи…»

Остатки Урбино, размазанные по окоёму и окрестностям – там, дворец и его разноуровневые пристройки, сросшиеся полуслучайным образом примерно так же, как срастаются сиамские близнецы – тут, а ты, наблюдатель за их связью – между.
В виде чёрной дыры или контура собственного профиля, каким своих персонажей с огромными носами пишет, например, Виктор Пивоваров.
Ну, или же писал Сальвадор Дали, делая человеческие фигуры и лица частью пейзажного фона.




То, что Хайдеггер называл «близость дальнего» достигается мгновенным переключением планов: аристократические профили Пьеро делла Франческа вписал в бесконечность ландшафтов, где раскинувшиеся водоёмы с кораблями, бороздящими (sic) зеркальные горизонтали, плавно переходят в горы, за которым в туманах расплываются далёкие холмы.

«Ибо здание вселенной, видимое нами, – простор небес, сверкающий множеством лучезарных светил, а в центре земля, опоясанная морями, испещрённая горами, долинами, реками, украшенная самыми разнообразными деревьями, прелестными цветами и травами – можно назвать превосходной и величественной картиной, сотворённой дланью природы и Бога…»

Есть какая-то справедливость и даже закономерность, что такой гармоничный художник писал эти шедевры при самом гармоничном и привлекательном итальянском дворе второй половины XIV века.

В нынешней коллекции этого замка-дворца есть не только две картины Франческа, но и знаменитый, горизонтально-вытянутый архитектурный пейзаж с площадью «Идеального города» (круглый храм с колоннами в центре, симметричные улицы и дома по краям), ставший одной из эмблем гармонического устройства Возрождения.



Когда-то картина эта приписывалась Франческа, теперь её подписывают неизвестным художником, хотя она и висит в одном зале с «Бичеванием Христа» и с «Мадонна ди Сенигаллия».
И надо сказать, что привлекает гораздо больше внимательных взглядов, нежели небольшие шедевры в стеклянной витрине, сооружённой посредине.

Возможно, необычностью своей темы, а, может быть, своими размерами.
Они меняются, стоит подойти к картине поближе – издали идеальный город, с его геометрически правильным ансамблем кажется миниатюрным, но стоит подойти к самой стойке, отгораживающей панораму от зрителей и шедевр ренессансной гармонии ощутимо раздвигается в стороны и вглубь.

В памяти он остался монументальным, занимающим чуть ли не стену, теперь, погуглив, я вижу насколько он пуглив и податлив пространству музея, от которого его теперь не оторвать.
Впрочем, как и другие картины, написанные в Урбино и для Урбино.

Второй слив

Предыдущие главки я писал в блокнот от руки, сидя с напёрстком кофейной нефти на центральной площади города.
Уже после Национальной галереи Марке, отдыхал, ожидая, пока сиеста закончится и откроется Капелла святого Иоанна Крестителя (после перерыва так и не открылась, но я не пожалел, настолько меня напитали коллекции замка и сам Урбино.

Текстуальные восторги переполняли меня и требовали какого-то особенно возвышенного, кружевного слога. Вторую часть впечатлений я записывал постфактум, когда градус восторга приземлился.
Для этой поездки восприятие Урбино так и осталось дыркой в асфальте, поскольку здесь я оказался без телефона, «на нервах», и как бы в «неполном служебном соответствии».

В отличие от других, тщательно задокументированных городов, я не могу к нему вернуться без внутреннего усилия – я могу лишь двигаться от Урбино куда-то дальше.
Точно он всё время остаётся для меня позади, провалившись в мою техническую нехватку, внутрь сбоя в программе.

Без привычного фотографического подспорья, я описываю Урбино осторожными шагами, пошагово, почти наощупь, точно с закрытыми глазами.
Надеясь и не надеясь на ненадежную дерюгу воспоминаний.

Впрочем, сейчас мне интереснее иное – разницу между первичной эйфорией и нынешним покоем восприятия.
Метафоры и восторги испарились, уступив дорогу протяжённости: фасад сдвинулся в сторону, чтобы улицы могли открыть свои разомкнутые объятья.

Палаццо Дукале. Входная группа

Главное в таких дворцах царствующей династии – органический принцип развития комплекса, к протоцентру которого (совсем уже древний замок с окончательным поражением в правах его фортификационных сооружений, из-за чего строительство новых помещений изначально называлось Федериго ди Монтефельтро «великолепной реконструкцией»), как в ласточкином гнезде, постоянно, по мере возрастания потребностей, лепились всё новые и новые помещения с путанными переходами, служебками и вспомогательными территориями, отчуждёнными и от системы зданий и от самих себя, превращающими любую экскурсию в квест.
В угловатый и неповоротливый трамвайно-троллейбусный маршрут.

В уже цитированном сочинении «Придворный», которое Бальдассаре Кастильоне (его мы знаем по выдающемуся портрету кисти Рафаэля, ныне ставшего украшением коллекций парижского Лувра) написал уже после смерти славного Федерико, герцогский комплекс назван им «городом в виде дворца».
Учитывая путанную логистику дворца и пристроек, это определение кажется крайне объёмным и точным, поскольку касается особенностей его органического, будто бы, роста.

Хотя после смерти кондотьера строительство начало терять темпы и сворачиваться.
Но с парадной лестницей Лучано де Лаурана (пре)успел – она более чем монументальна, крута, окружённая торжественными белыми арками и высоченными (в пару этажей) потолками, из-за чего создаётся методологически правильное ощущение вознесения.

Палаццо Дукале. Царственная коммуналка

Это не лестница, но целый подъезд – примерно таким же образом выглядят питерские парадные, после революции превращённые в царствие коммуналок.

Упадок и века простоя, несмотря на тщательное и детальное восстановление дворца, совпавшее в ХХ веке с формированием художественных коллекций Национальной галереи Марке (она теперь – главный жилец комплекса, значительно потеснивший, но так, до конца и не вытеснивший из отштукатуренных закоулков, запах которых Ив Бонфуа называет «созидательным», муниципальные конторы (уффици)) навсегда отложились здесь в затёртости и захватанности дверных косяков и оконных проёмов, проступающих, как и положено коммуналке, сквозь любое количество слоёв покраски, ремонта и реставрации.

На всякий случай уточню, что сейчас я говорю не буквально, но сообразуясь с гением места, предполагающем засаленные выключатели, гнилую проводку, углы и кладовки, непроницаемые для солнечного света.

Прежде чем попасть к картинам, выставленным в парадных залах, нужно пройти слой обязательный культурный слой археологии и этнографии.

Эти коллекции фигур и надгробных камней с надписями (часть их декорирует живописные садики в кьостро и внутреннем перистиле комплекса) присоединили к Национальной галерее относительно недавно – во имя заполнения пространственных пустот разграбленного замка, который опустошали, начиная со смерти Федериго ди Монтефельтро, затем после угасания последних его кровных последышей.

Палаццо Дукале. Палево палеонтологии

В 1631 году принцесса Виттория делла Ровере, должна была вступить в наследование имуществом и владениями герцогов Урбинских, которые, впрочем, за исключением художественных коллекций, отошли Папской области.

Но и в этом Урбино не повезло, так как Виттория вышла замуж за кузена Фердинандо де Медичи (Фердинанд II, помимо прочего, – а в биографии и в истории его жизни с Витторией очень даже есть чем поживиться, – известный тем, что во время суда защищал Галилео Галилея) и увезла свои хрестоматийные шедевры во Флоренцию.

Именно поэтому ныне часть великих арт-богатств кондотьера храниться в Галерее Уффици, часть – в Ватиканских музеях (как и знаменитая библиотека герцога, проданная на сторону его потомками).
24-частную серию портретов знатных представителей рода (14 картин из неё показывают в Лувре) показывают во дворце лишь частично: 14 портретов вернули в Урбино из римской Галерее Барберини лишь в 1927 году.

Внутри таких образований чувствую себя Ионой во чреве китовом – органика развития замка, «великолепно реконструированного» в нескончаемый дворец, приспособленный под постоянное проживание двух сотен человек, превращает его в действующую модель допотопного звероящера. Причём, в полный, видимо, рост.

Он и теперь, можно сказать, живой («…живите в доме и не рухнет дом…»), что особенно наглядно если смотреть на фасады и башни издалека, со стороны нижнего города.

Изнутри же анфилады залов и коридоров, тропками расходящихся в разные стороны, чтобы, затем, вновь сойтись в параллельные галереи, воспринимаются костями, некогда мощного скелета.
Обглоданными до состояния Синдрома Башни Монтеня, рифлёными, дырявыми, лишёнными сухожилий и солей, высохшими до состояния греческих мраморов, превратившихся в пористую губку, дабы, вечность спустя, вернуться к своему первородному, максимально естественному, состоянию.

Молоко любимой женщины

В залах музея чувствуешь под ногами это доисторическое дно, по которому идёшь, задрав голову, отчего и не обращаешь внимание на то, что под ногами – история утрат, сглаживающих амплитуду культурного рельефа.
В конечном счёте остаются лабиринты стен и то, что невозможно снять и унести с собой.
Местные коллекции – интеллектуальный конструкт весьма позднего времени.

Когда местное правительство озаботилось приведением дворца в «надлежащий вид» (1861), выяснилось, что собственными коллекциями он не обладает. Тогда-то их и начали собирать.

В мае 1913-го Национальную галерею Марке открыли, разумеется, в первую очередь прикупив холсты именно местных мастеров Федерико Бароччи и отца Рафаэля (оба родились и умерли в Урбино) – художника яркого, но монотонного, по словам Вазари,

«живописца не слишком выдающегося, но человека одарённого и способного направлять детей по верному пути, которому, однако, не повезло, так как смолоду никто ему этого пути не указал. Зато Джованни [деи Санти] знал, насколько важно выхаживать детей на молоке собственной матери, а не кормилицы, а поэтому, когда у него родился Рафаэль, которого он окрестил этим именем ради доброго предзнаменования, и, не имея в то время других детей, как не имел их и в последствии, он предпочёл, чтобы жена его сама выкормила своего сына и чтобы младенец, оставаясь в родном доме, с самого нежного возраста научился отцовским нравам, а не привычкам и предрассудкам, приобретаемым в домах сельских жителей и простонародья, людей не столь благородных и грубых…»



Теперь и у Бароччи и у деи Санти, учившегося у Пьеро делла Франческа, внутри достаточно извивистой галереи есть по своему отдельному залу.
Причём у отца Рафаэля он предшествует громаде Тронного зала, украшенного монументальными гобеленами.

С другой его стороны находится комната с одной единственной картиной – женским портретом, написанным его гениальным сыном в 1507 году.

Великая немая

«Немая» интересна не только своей позой, отсылающей к Джоконде Леонардо, но и историей своих возвращений – в нынешний музей её передали из Флоренции в 1927 году – Виттория делла Ровере увезла её в 1631-м году с собой.

Позже картина хранилась в Уффици, но, благодаря единому музейному фонду Италии (ну, или как он там у них называется) вернулась к месту рождения.
Вазари оставил достаточно подробное описание 1507 года, хотя и не упоминает «Немую» среди других картин художника:

«Рафаэль был вынужден покинуть Флоренцию и вернуться в Урбино, где, за смертью матери и отца его Джованни, всё его имущество оставалось без присмотра. И вот, в бытность в свою в Урбино он написал для Гвидобальдо, военнончальника у флорентийцев две маленькие, но прекраснейшие картины во второй своей манере, которые находятся и поныне у светлейшего и превосходительнейшего Гвидобальдо, герцога Урбинского».

Это, впрочем, не единственные картины Рафаэля, написанные во время его последнего, столь продолжительного пребывания в Урбино, скорее всего, связанного с продажей родительского дома – того самого, в котором теперь находится музей художника.

Дом Рафаэля

Как и в случае с пезарским мемориалом Россини, в этом доме, откуда Рафаэль уехал учиться в Перуджу, когда ему было 16 (отец «решил поместить его к Пьетро Перуджино, который, как ему говорили, занимал в то время первое место среди живописцев»), ничего аутентичного не осталось.

Искус посещения его легко исчерпывается, хотя дом Рафаэля, экспозицию в котором открыли в 1875-м, находится в самом начале особенно крутой улицы, под углом практически 45° подымающейся к обрыву, в конце которой – «Рафаэлевская академия изящных искусств», угловым фасадом выходящая на круглую площадь.

В центре её – памятник Рафаэлю, окружённому дюжиной бюстов выдающихся урбинцев, поменьше размерами.



Есть среди них (скульптуры эти – разных времён и стилей, последняя фигура поставлена здесь в начале 2000-х) – и Джованни деи Санти, и Бароччи в кружевном жабо, в первую очередь. Ну, и Торквато Тассо, одно время служившего у Гвидобальдо II делла Ровере, герцога Урбинского. И, конечно же, Браманте.

Разумеется, есть тут и Пьеро делла Франческа (следующий памятник художнику я увижу уже – они с Рафаэлем здесь всюду рядом, в том числе и в Национальной галерее. Их картины даже украли в 1975 году вместе.




Эссе Ива Бонфуа «Живопись и её дом», вошедшее в сборник «Невероятное» (1959, по-русски оно вошло в небольшую книжицу переводов Марка Гринберга и Бориса Дубина 1998), перевернуло мои представления о функции художественных собраний, дав мне метод, которым я пользуюсь и теперь.

«Из всех книг я больше всего хотел бы написать одну: рассказ о музеях мира. Книгу, где главное место будет отведено художественным галереям, а самая пристрастная, самая несправедливая, самая к тому же уклончивая, скрытная, чуть ли не просто бессловесная глава — скромным музеям Италии. Музею в Сполето, зале ратуши с крашеными крестами и созвездием работ школы Римини. Музею в Пистойе под самой крышей Квестуры, куда я пришел пасмурным дождливым утром. Музею Бардини во Флоренции — за первый мой простодушный восторг, за утраченное неведение, за первые флорентийские дни. И вам, старые дворцы и монастыри Пизы, Равенны, Феррары, созидательному запаху вашей штукатурки. Пусть вы, как принято говорить, всего лишь случайность, а эта живопись — воплощение абсолюта, я оставляю за собой право любить вас одной любовью, не отделяя друг от друга, и стоять на этом, и нести вас сегодня через моря в той тревоге пути, которую понимает и узаконивает искусство…»

Такую книгу Бонфуа, кажется, так и не создал, заронив, однако, в меня зёрна заочной любви к Урбино – помимо реалий и даже «имени стран», одним только упоминанием горного света, отвесно падающего сквозь окна (в реальности они плотно зашторены, дабы препятствовать выгоранию экспонатов) герцогского дворца на картины Пьеро делла Франческа.

«Да, если дорожишь живописью, от места пребывания её не оторвать. Нужно помнить живой свет и подлинные залы, если хочешь по-настоящему вдуматься в солнце и мрак живописи, скажем, в «Бичевании» Пьеро делла Франческа или в «Осквернении гостии», ведь свет и залы Урбино – такие же участники этого бракосочетания цельности и расчёта».

В 1975 году три самые известные картины Национальной галереи Марке – две работы Франческа плюс единственный Рафаэль (правда, я добавил бы к ним «Осквернение гостии» Уччелло, но это вопрос вкуса) были похищены неизвестными из музея.

Как писала английская «Индепендент» в августе 2011, перечисляя самые жирные кражи мирового искусства, подозрение пало на местных. Видимо, только они могли унести из бывших покоев хрестоматийные шедевры, которые невозможно продать даже безумцам.

Именно из-за этого картины нашли два года спустя в Локарно.

Злоумышленники подкинули их полиции, не справившись с грузом обязательств перед живописью, ставшей святынями их исторической родины. Честь им и хвала Бонфуа, предсказавшему исключительную роль родных стен.

Как с Боэцием

Экскурсионный путь, идущий по этажу Нобилей (самые старые покои, оставшиеся от замка, находятся на территории апартаментов любимой жены Федериго с большими каминами; его собственные комнаты – в том числе и знаменитый кабинет, обшитый деревянными панелями, украшенными роскошнейшими интарсиями – возле западной башни палаццо) сконструирован таким образом, чтобы захватить залы, заполненные, порой, полуслучайными экспонатами, как в театре говорят, «из подбора», – в том числе и частных коллекций.

Описывая жизнь при дворе герцога Урбинского, «при жизни своей бывшего светочем Италии», Бальдассаре Кастильоне, отлично знавший искусство не только Рафаэля, но Микеланджело и Леонардо, Джорджоне и Корреджо, говорит о коллекциях Монтефельтри.

«Древние и современные статуи, вазы, постройки, медали, камеи, резные украшения и тому подобные вещи, помогающие почувствовать красоту живого тела, не только в миловидности лица, но и в соразмерности всего остального…»

Кстати, «Придворный» Кастильоне – идеальная возможность для попытки реконструкции придворной жизни.
Причём, в отличие от «Утешения философией» Боэция, здесь даже не нужно ничего додумывать.

Помимо «теоретической части», заполненной размышлениями придворных о том, каким должен быть идеальный слуга (что позволяем им обращаться к самым разными видам человеческой деятельности от поэзии и музыки до военного искусства) эта восхитительная книга содержит не только весьма вещные картины придворного быта, но и достаточно подробные описания куртуазных бесед и правил поведения в этом градообразующем «настоящем приюте радости».

Так, «к числу [его] похвальных деяний относится и то, что на неровной поверхности, где расположен Урбино, он воздвиг дворец, по мнению многих, самый красивый в Италии; и настолько хорошо обустроил его всем необходимым, что, казалось, и не дворец это, но город в форме дворца. К тому, что используется обыкновенно - как-то: вазы из серебра, убранство комнат из драгоценной, златотканой, шёлковой материи и другие подобные предметы, - он добавил в качестве украшения великое множество античных статуй из бронзы и мрамора, отборнейшие произведения живописи, музыкальные инструменты всякого рода. И были здесь вещи сплошь редкостные и изумительные. Наконец, не посчитавшись с большими расходами, он создал огромное собрание самых замечательных и редких книг на греческом, латинском и еврейском языках и все их украсил золотом и серебром, ибо считал это собрание главнейшим сокровищем своего обширного дворца…» (189)

Умбрийский квартет

Четыре книги «Придворного» находятся для меня между диалогами Платона и «Застольными беседами» Плутарха (разговоры на заранее заданные темы) с одной стороны, а так же «Опытами» Монтеня и новеллами Боккаччо – с другой.

От Боккаччо в этом трактате – структура, в которой, правда, курьёзные случаи и амурные приключения заменены умными разговорами с обменом любезностями, а от Монтеня – наполнитель этой самой начинки, исполненный исторического оптимизма и предвкушающий близость осуществления ренессансного идеала, возвышенного и душеподъёмного.

«Итак, все дневные часы были распределены между пристойными и приятными для духа и тела занятиями. Но поскольку синьор Герцог по причине болезни вскоре после ужина всегда удалялся, чтобы отдохнуть, каждый шёл обыкновенно туда, где в данный момент находилась синьора Герцогиня Елизавета Гонзага; а вместе с нею - неизменно синьора Эмилия Пиа, которая будучи одарена, как вам известно, живым и рассудительным умом, выступала словно бы наставницей всех, учившихся у неё благоразумию и достоинству. Итак, здесь велись приятные беседы, звучали пристойные шутки, и на лицах у всех была написана некая жизнерадостная веселость...
По этой причине сочетались здесь величайшая свобода с величайшим добронравием, а смех и шутки в ее присутствии были приправлены не только метким остроумием, но и привлекательной и величавой степенностью…» (191)

Изящные празднества

«Придворный», действующими лицами которого являются реальные исторические лица (Кастильоне перечисляет их в самом начале первой книги, таким образом обращающейся в мемуар о марте 1507-го года), начинается в день, когда римский папа Юлий II проезжал...

«…через Урбино, где и был принят со всеми возможными почестями, с тем грандиозным великолепием и с той изумляющей пышностью, на какие, кажется, только мог быть способен какой-либо славный город Италии, так что папа, все синьоры кардиналы и иные придворные остались очень довольны; нашлись и такие, которые, поддавшись очарованию приятного общества, не последовали за папой и его двором и на несколько дней задержались в Урбино. В это время продолжались по уже сложившемуся распорядку обычные празднества и развлечения, но каждый старался привнести что-то новое, и прежде всего игры, которым посвящали почти каждый вечер…» (192)

Сойдясь в дружеский круг, аристократы рассуждают об идеальном человеке, которому, в обычаях того времени, приданы черты и свойства преданного и умного (развитого и продвинутого) слуги. Вернувшись с проводов понтифика, мессир Федерико застаёт блестящее общество (в «Придворном» нет избытка риторических фигур, читается он, особенно когда втянешься, легко – постоянно хочется делать выписки из развёрнутых, обаятельных и обстоятельных выступлений приближённых) в самый разгар разговоров.

«В этот момент послышался топот ног и громкий говор. Обернувшись, все увидели, как двери озарились светом факелов, и тотчас в зал вошёл синьор Префект с многочисленной и блестящей свитой».



«- Сеньоры, - сказал тогда Кальмета, - поскольку час поздний, то дабы у мессира Федерико не было никакого предлога говорить о предмете, ему знакомом, я полагаю, было бы хорошо перенести на завтра продолжение наших бесед. А то немногое время, которое у нас ещё останется, посвятить какому-нибудь иному незатейливому развлечению.
Все согласились с этим, и Герцогиня повелела мадонне Маргарите и мадонне Констанце Фрегозо приступить к танцам. Тотчас Барлетта, славный музыкант и превосходный танцор, всегда умевший создать праздничную атмосферу при дворе, начал играть на своих инструментах; дамы же, взявшись за руки, исполнили вначале тихий танец, затем роэгарц с необыкновенной грацией и к великому удовольствию всех, кто их наблюдал. Наконец, поскольку минула уже добрая часть ночи, синьора Герцогиня поднялась, и все, почтительно попрощавшись с нею, отправились почивать…» (245)

Цитата для послевкусия

Становится страшно, если представить, что главные картины коллекции так и не нашли, как это уже в Урбино неоднократно бывало.
Герцогской резиденции не привыкать к утратам и случайным, волей случая, возвращениям – его бытие растянуто на века, не то что наше, справляться с изменами вряд ли способное.

Замок, преображённый в лабиринт дворца, мыслится мне предельно физиологичным, поскольку геометрия его пространств принципиально неповторима.

Locations of visitors to this page


«Подобно тюрьме, дворец складывается из высококачественного строительного камня, мраморных лестниц, настоящего золота, самых редких скульптур королевства и безраздельной власти его хозяев; однако их сходство даже в том, что обе эти постройки стали соответственно фундаментом и вершиной живой системы, движущейся между этими полюсами, которые удерживают и подавляют её, будучи первозданной силой. Какое спокойствие заключено в этих коврах, зеркалах, в самой задушевности отхожего места дворца! Здесь как нигде вы не просто справляете нужду на заре, а совершаете торжественный ритуал в туалете, сквозь матовые стекла которого виднеются резной фасад, статуи, часовые, парадный двор; в сортиричике, где шёлковая бумага та же, что и везде, но куда того и гляди заглянет, чтобы не без труда очистить желудок, какая-нибудь растрёпанная, ненарумяненная пыльная фрейлина; в сортирчике, откуда меня не извлекут насильно надзиратели, ибо хождение по нужде - немаловажный факт, которому отводится место в жизни, куда меня пригласил король…»(83)

Из «Дневника вора» Жана Жене в переводе Н. Паниной
Tags: Италия
Subscribe

Posts from This Journal “Италия” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments