paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Роман "Мудрая кровь" Фланнери О’Коннор в переводе Дмитрия Волчека. "Kolonna Publictions", 2002

Почти идеальная проза – то ли небольшой роман, то ли слегка вытянутая повесть.

Первый раз, когда этот конгениальный перевод Мити Волчека вышел в 2002 году, прочитал как готическую (Фланнери О’Коннор, всю недолгую жизнь страдавшую от наследственной волчанки, как раз по этому ведомству обычно числят) притчу.
Второй раз – как очерк тусклого провинциального быта, сводящего с ума.
Теперь раскусил этот глумливый орешек – смешливую драму абсурда, по которой, оказывается, и комедия есть (не знал).

Драме абсурда не обязательно быть фантасмагоричной или же абстрактной, отвлечённой.
Платоновская (Андрея Платонова), напротив, возникает из сверхплотного, как под микроскопом, гиперреализма, наложенного на экзистенциальную бессмыслицу.

Важно лишь слегка, без нажима, изменить угол взгляда.

При этом, с одной стороны, чётко держаться причинно-следственных связей, но, с другой, не объяснять их внутреннюю логику, но подавать как данность.

Можно с некоторой дистанции, а можно и в лоб как «краш-бум-бэнг»…

При этом «Мудрая кровь», рассказывающая небогатую историю дембеля Хейзела Моутса, возомнившего себя проповедником новой «Церкви без Христа», лишена каких бы то ни было спецэффектов, напротив, исполнена в намеренно приглушенных интонациях, словно бы присыпанных песком. Ну, или пеплом.

А вот адекватно пересказать её почти невозможно: О’Коннор не просто пишет прозой, но именно что прозу.
И пишет как дышит.





Мотивации героев держатся под текстуальным спудом и не выдаются в диалогах, которые ничего не проясняют, но, скорее, запутывают – совсем как у Линча, но без его мистики и даже намёков на инфернальность.

Быт американского Юга описывается как жестоковыйная сермяга без какого бы то ни было выхода или входа, из-за чего (здесь, кстати, почти нет метафор или дополнительных украшательств) поневоле начинаешь фокусироваться на странноватых характерах, всё сильней и отчётливей проявляющих свою диковатость.

С этими людьми постоянно что-то происходит, хотя, если со стороны, то кажется, может показаться, что не происходит вообще ничего, так как О’Коннор не просто забывает про оценки действий Моутса, Еноха Эмери, похитившего в музее мумию, или похотушки Шабаш Хокс, но и вообще никак не комментирует происходящее. Самоустраняется.

То есть, не показывает своего отношения к набору тщательно продуманных мизансцен, которые, сами по себе, и оказываются, в конечном счёте, развёрнутыми метафорами.

Просто О’Коннор перенесла все возможные тропы и украшения с одного уровня (письма) на другой (фабульно-нарративный).

Давая себе такое усложнённое домашнее задание, О’Коннор максимально сковывает себя «способом существования», вызванным техническими задачами, неизвестными читателю, который вынужден разгадывать все эти конкретны сюжетные узоры на свой лад.

Больше всего этот «способ существования» напоминает о Кафке, но без его сновидческого морока, без нарочитой структурности умозрительных лабиринтов, которыми «всё» у него держится.

При том, что О’Коннор, надев ежовые рукавицы (посмотреть бы хоть раз на них), чётко знает куда и зачем ведет повествование (особенно это видно когда читаешь не в первый раз и знаешь апофеоз, в котором Моутс выжигает себе глаза известью, поэтому и следишь за, то там, то здесь, разбросанным упоминаниям зрения и смотрения), кажется, что «Мудрая кровь» возникает спонтанно, без какого бы то ни было чёткого плана.

Вот как камеру, дрожащую в операторских руках, повело, так она и, в непонятную сторону, движется. В бок куда-то.

Там, конечно, есть тропы и в тексте, но, в том-то и дело, что они нигде не выпирают и не жмут, но воспринимаются как органические, единственно возможные характеристики.
Поэтому, оглядываясь на прочитанное, создаётся ощущение, что их нет вообще, что текст напоминает пустую техасскую (? вирджинскую? айовскую?) улицу.

Я бы мечтал научиться делать такую прозу – чёткую и странную, обманчиво простую, понятную будто бы до хрустальной прозрачности без излишеств, но забитую незаметными придумками на каждой странице так, что непонятно какой прокаченностью интеллектуальной мускулатуры достигается такая плотность.
Но видно нельзя никак – мне сейчас уже на десять лет больше, чем прожила Фланнери О’Коннор, а воз и ныне там.

Это такая правильная, модернистская субъективность, выруливающая на универсальность далеко идущих (ну, да, притчевых) обобщений без каких бы то ни было обобщений и размышлизмов внутри.
Лишь голое действие да скупое, безбытное, намеренно приземлённое, описание. Вообще без отступлений.
Тот редкий случай, когда тебе всё показывают, а не рассказывают.

Пока читаешь, эта проза кажется тесной, клаустрофобически запылённой, но когда О’Коннор выходит на финал, как бы нехотя, исподволь, открываются бездны.

В частном письме, выполняющем в книге роль послесловия, О’Коннор объясняет: «Свобода выбора – не в выборе между пустяками, это должен быть выбор между раем и адом, если вы сможете уловить оттенки каждого в сером мире…»

Большие книги большими страстями пишутся – тот случай, когда именно истовая Вера позволяет выпрыгнуть из литературной заурядности.

У кого что болит, конечно, от наркотиков до приапизма или уязвлённого самолюбия, но, кажется, писатели, заслуживающие наше внимание после своей смерти, всегда ранены какой-нибудь страстью.
И хуже всего если «общественно-политической».

Свои католические дела О’Коннор возводит в единственно возможную систему координат – как мы знаем по старинной итальянской живописи, порой, такие допущения творят удивительные, до сих пор удивляющие, спиритуально-насыщенные, шедевры.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “проза” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments