paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Базилика Святого Петра и памятник Вергилию в Мантуе






Памятник Вергилию строит в парке у городской стены, за которой сразу набережная и озёра, растянутые одно за другим вдоль Мантуи на пригорке, так что иной раз (когда идёшь навстречу сильному солнцу или, напротив, уже на закате), что город скатывается к воде и уходит в неё.

Ипполитов не зря сравнил с Градом Китежем: она же не зря на самом севере, провоцирующем совсем уже округлое "о" - и цвет небес здесь, успев за день выцвесть, линялый, в основном, опустошённый как в Архангельской или Вологодской области, и вода дополнительно отчуждается своими низкими температурами где-то совсем в низине.

Пляжей и купальных зон здесь, напротив городской стены и дороги к замку и мимо (что-то вроде МКАД), разумеется, нет, есть только пешеходная зона со своей разреженной и особенно задумчивой природой - старыми и очень высокими деревьями, слепыми кустами, собачниками и велосипедистами, любовниками и стариками, шахматистами и алкашней, студентами и туристами, утками и лебедями, качающимися на волнах.

Лена когда увидела эти пустые озёра и особенно их противоположные берега, как бы нарушающие своим полуобморочным низколесьем все законы перспективы, сразу в точку попала: "Они же совершенно уральские!"

И точно ведь, как я сразу не догадался, что Мантуя построена на берегу Тургояка, переходящего в ещё более холодный Зюраткуль с Чебаркулём (это в который недавний болид-метеорит упал) на подпевках - с их уплощениями территорий, сплюснутых над гладью до состояния иероглифа и чётко разведенными цветовыми слоями-потоками как на картинах приверженцев "сурового стиля".

Заход с озёрной стороны разворачивает Мантую и её красоты в совершенно иную сторону, делая чуть ли не порталом, отменяющим не только время, но и пространство тоже - тот самый случай, когда про пространство можно сказать, что оно схлопнулось и наступила вненаходимость, плавная и во всех отношениях правильная, а, главное, почти бесшовная.

Только там, где Урал протяжён, высосан иссинью и заставлен соснами так, что не видно леса, Мантуя фронтальна и густо заселена рукотворными башнями и домами. Богатая, впрочем, почти бесконечная тема.

А я ж про памятник хотел.

Мемориал из главной фигуры и двум симметричным композициями по краям (все это поднято на постаменты, обведено лестничным декором) стоит боком к Мантуе.

Вергилий, конечно, возглавляет этот конкретный парк своего имени, но глядит на фонтаны (позади него уже сразу стена и берег за ней, школьницы с велосипедами просачиваются к набережную сквозь небольшую калитку, похожую на стихийный пролом, а в самом парке - ярмарка воскресного дня с вагончиками, в которых исполинские вина и колбасы, но совсем нет покупателей), а не на Кастелло и прочую каменную власть.

Вергилий, прозванный "мантуанским лебедем", застыл совсем уже в классицизме и вынесен на окраину, из-за парка похожую на обочину. Он, конечно, велик, но неприкаян.
Так как если уже в Каса Мантенья ничего не осталось, кроме стен и геометрии внутреннего дворика, то что же могло остаться от классика золотого века римской литературы?

Ольга Александровна Седакова сказала, что когда была в Мантуе, то пыталась найти следы места рождения Вергилия, но ничего у неё с этим не получилось.
Я удивился и ответил что-то про изгиб ландшафта, хотя с горациевых времён изменились и склон холма, на котором тормозится город, да и даже сами эти очертания озёр, отныне сцепленных друг с другом как места цепляются за своих гениев.

Рафаэль стоит на небольшой площадки над Урбино, до тесноты окружённый бюстами великих соотечественников. Пьеро делла Франческа смотрит в Сансеполькро на родную улицу и памятник его центрирует небольшую площадку на задах храма - в небольшом городке все главные острые точки связаны в единый жгут.

Волшебный Вергилий (в Вики можно прочесть о чудесах, ему приписываемых) в Мантуе заговаривает пустоту - перед ним пустошь парка, оприходованного лишь по краям; он, конечно же, принадлежит этому месту, но в каком-то ином измерении; археологическом, что ли.

Обычно памятники и символы времён, относящегося к годам жизни Вергилия находятся глубоко под землей или в музеях, а тут он непривычно вознесён на недосягаемую высоту, откуда и обозревает сглаженные территории, выдержанные в палитре Камиля Коро, и словно бы вышедшие из его "Буколик".

... в темноте. Роза и незабудка
в разговорах всплывают всё рже. Собаки с вялым
энтузиазмом кидаются по следу, ибо сами
оставляют следы. Ночь входит в город, будто
в детскую: застаёт ребёнка под одеялом;
и перо скрипит, как чужие сани.


"Так родится эклога. Взамен светила..." И только лебеди в холодной воде копошатся - но уже за спиной вергилиевой тоги, чей главный функционал - быть бесперебойным проводником психопомпа.
Воткнув поэта на волне перехода к озеру как площадке, очищенной от большинства подробностей, Мантуя настаивает на этой возможности соединять внутри одних очертаний слои разных времён и слоёв залегания, здесь внезапно выходящих наружу.

На самом-то деле, на севере Ломбардия заканчивается горами, переходящими в Швейцарию, на Мантуя - едва ли не на самом её юге, юго-востоке, однако, когда идёшь из центра с его кремлёвскими "ласточкиными хвостами" на стенах Палаццо Дукале к воде, тишине и мостам, к длинному берегу, концы которого не увидать в обе стороны, начинает казаться, что это и есть самый край, далее, на другой стороне, начинается полюс покоя.

Север - честная вещь. Ибо одно и то же
он твердит вам всю жизнь - шепотом в полный голос
в затянувшейся жизни - разными голосами.




Теперь про Дуомо.

Базилика святого Петра, главный собор Мантуи стоит на площади Сорделло перед герцогскими покоями как-то бочком. Центральная площадь здесь едва ли не самая большая из тех, что я доселе в Италии видел, но и сколь огромная, столь и несуразная, мощёная-скривлённая, раскиданная по углам и брошенная в лицо, точно перчатка, снятая с властной руки.

Площадь скомкана и, одновременно, разжата, а Дуомо стоит в одном из её углов, смотрящих на арку, за которой начинается собственно город, как вагончик или домик Элли, к лесу домов передом, к дворцу и замку боком, к городу в отделении - передом, так как если пройти слегонца за ворота, через пару улиц с аркадами и недоплощадей (скорее, городских пустошей, служащих проходами да развязками) попадаешь на площадь Мантеньи с собором Сант-Андре, который словно бы похитил у Дуомо право на первородство и полностью фасадом своим обращён к Мантуе, а авторитетом и сокровищами - к чувству сакрального самого что ни на есть глубинного залегания.

Леон-Батиста Альберти приподнял Сант-Андреа над городом на высокую, неудобоваримую (сразу же думаешь об инвалидах) крутую лестницу (она так крута, что кажется колоннадой, положенной горизонтально), тогда как Джулио Романо (почему-то в этом споре его хочется обозначить как противника Альберти, хотя они и не встречались поди, но в моей голове и под обложкой Вазари они - часть единого ряда), подчиняясь логике Сорделло, как бы прижал Дуомо к земле, подобно Ротонде (которая, впрочем, смотрит фасадом на бока Санта-Андреа так же, как Палаццо Дукале способно видеть лишь восточную стену Дуомо, специально для него приукрашенную дополнительным способом), позволив Базилике Святого Петра врасти в землю, став как бы частью её неотъемлемого культурного слоя.

Словно бы волновался за её судьбу - за её необязательность, особенно остро вставшую после того, как из покоев замка и дворца окончательно ушла живая жизнь.
Со стороны дворца особенно хорошо видно, что поздний барочный фасад, выходящий на площадь (архитектор Николо Баскьера) надет на старинный собор как намордник-распорка.
Только готические вострые ушки-на-макушке по бокам аутентичными антеннами торчат.

И то верно - мантуанский Дуомо прислонён к городской стене в самой нижней части площади Сорделло. Там, куда обычно скатывается весь мусор, носимый северным ветром, как если базилика затыкает собой сливное отверстие, вечную воронку, невидимую из-за стен и, вполне возможно, давно уже пересохшую.

Так как этот отшиб, причём не только территориальный (центральная площадь скопления главных туристических точек по определению жива лишь световой день и лишь световым днём, низким как московское зимнее небо), но и мистико-административный, кажется, что базилика сжалась в какой-то внутренней судороге, да так и не может распрямиться, сбросить с себя порочный намордник.

И тут, наконец, с концентрированного света Сорделло я вхожу в темноту внутренней логики центрального нефа, а в нём все противостоит растительной логике средневекового города, хотя и каменного, но развивающегося же органически, надстройками и перестройками разных построек, точно до какого-то момента лезших и тянувшихся вверх, а потом внезапно застывших, как ослеплённых видением нездешнего света, и, оттого окончательно окаменевших.

Джулио Романо сделал магистральным (мраморно-выхолощенным, опустошённым) центральный неф, дополнительно как бы продлив его мраморными колоннами Ренессанса, переходящего уже в какую-то застылую классику. Коринфский ордер, строгая лепнина и полумрак в побочных нефах, которым, из-за различия капелл, позволено быть разнобойными.

Но сам-то храм - строг и прям, прямее ожидаемого, из-за чего изнутри противостоит всей логике города и места, что закипает снаружи. Регулярный лес, саженцы, высаженные умелым садоводом.
Необычное, непредсказуемое решение, бьющее наотмашь из-за того, что извне не предугадаешь какой геометрией оно будет там внутри застелено.

Здесь же ничего не кипит и даже не теплится, очень уж сублимированная античность своими голыми стенами довлеет. Голыми, так как невозможно насытить и заполнить модели, исполненные по греческим образцам, теплокровием нынешней жизни.

Наше (да и хоть возрожденческое или средневековое) переживание Греции изначально основано на обиженках - остатках инфраструктур (причем, не только архитектурных, но и бытовых - с коврами, тканями и раскрашенными мраморами статуй) и "документации перформансов", следов жизни и искусства, культуры и обязательной обветшалости, преодолеть которые более невозможно.

Эта пустота стен сублимирована Романо и в Палаццо Те, причём не только в покоях, но и внутренних дворах, а также во внешних стенах, сочинённых как палимпсест и фантазия, не менее вычурная и изощрённая, чем в росписях залов с историей Психеи и с битвой великанов.

Опустошенность рифмуется с заброшенностью и сырой полумглой регулярного леса, вскормленного скорбным бесчувствием - сюда же, в основном, посмотреть ходят, а не посопереживать красоте, отчуждённой ещё со времён происхождения.

Особенно когда темно (вне месс и праздников), эти строгие формы подают себя в качестве остатков, былой роскоши, позавчерашнего остывшего расчёта. Нафантазировать здесь жизнь так же сложно, как в Помпеях. Ещё одна горсть ореховой скорлупы.

Метафизический пуп Мантуи блуждает как нерв переменного тока: из-за первенства и первородства озёр, несмотря на стены и стены стен, вторая скобка здесь всегда открыта, из-за чего поддувает даже в безветренную погоду, прозрачную во все стороны света.
То там мелькнет, то здесь сгустится, то ломкий, то завертевшийся, а то занозисто сквозистый, а то основательно замощенный районе низкорослых домов, которые хочется назвать боровиками - всё зависит от настроения, времени суток (года) и точки обзора.













































Locations of visitors to this page
























Tags: Италия
Subscribe

Posts from This Journal “Италия” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments