paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Роман Игоря Вишневецкого "Неизбирательное сродство": "Новый мир", 2017, № 9

Роман из 1835-го года, написанный современным автором, начинается с того, что пассажиры корабля «Николай I», плывущего в Европу, развлекаются, рассказывая друг другу разные истории.

Кажется, это нужно Игорю Вишневецкому для того, что разукрасить неторопливое повествование вставными новеллами. И тогда рейс «Николая I» окажется обрамлением для романтических дивертисментов, как это и положено эпохе «Бури и натиска», кружащих вокруг Кавказа и «побега энтузиазма в экзотические обстоятельства».

То, что роман обязательно окажется медленным, говорит особенный стиль этой прозы – он, уже с первых слов, отсылает к языку, к интонациям старинных текстов условной середины XIX века: Пушкин и Лермонтов ещё живы, а времена «Бури и натиска», первого периода романтической эпистемы, плавно переходят в ситуацию второй части романтического движения, характеризующегося интересам к «истокам» и «основам народной жизни». К «крови и почве».

Между тем, какие-то неосознаваемые поначалу отличия, не позволяют отнести книгу Игоря Вишневецкого к стилизациям в духе Михаила Шишкина и Антона Уткина: да, автор синтезирует строй романтической прозы, однако делает это как бы понарошку. Не до логического завершения.

Лабораторная чистота эксперимента здесь отсутствует и «Неизбирательное сродство», пользуясь чужими костюмами и физиономиями, работает именно как актуальный артефакт.

Сам по себе оммаж Вишневецкому не очень-то нужен, просто, как опытный и изощрённый исследователь, десятилетиями погружённый в бумаги и тексты минувших веков, он находит в романтической эпистеме оптимальную форму для выражения своего, сугубо личного и весьма современного, опыта.

Такую методу хочется сравнить с работами нынешних художников, занятых фигуративной живописью – честные, они уже давно не претендуют на реализм, а вполне узнаваемые (фигуративные) изображения пишут, держа в голове всю эволюцию мирового искусства, с обязательными прививками авангарда и модернизма, сюрреализма и абстракции.

Эти, казалось бы, закончившиеся школы и направления, избежать теперь невозможно – они обязательно присутствуют в крови современной культуры хотя бы антителами.

Вот и литературный эксперимент Вишневецкого полностью обращён к текущим делам, хотя и делает это с некоторым самодостаточным историко-культурным заступом.






Взять хотя бы истории, звучащие на палубе.
По антуражу они идеально соотносятся с кавказскими сочинениями российских романтиков, однако, содержание их будто бы слегка размыто тщательно прописанным сфумато.

Там, где у классиков обязательно соблюдены все композиционные составляющие, собирающие финал, Вишневецкий подпускает туману и неокончательности. Срывает концовку.

Как актуальный художник, он отлично понимает про действенность суггестии и пользуется ей как одним из главных технических приёмов.
Эти вставные новеллы подвешиваются не только сюжетно, но и «идеологически», так как все они связаны со странными, промежуточными состояниями человеческого существования, зависающими между сном и явью, жизнью и смертью.

Классиков же, прежде всего, интересовали человеческие характеры, зажатые тисками общественных обстоятельств (политических или этнографических), тогда как современный писатель идёт дальше и ныряет «под кожу».

Именно после многоступенчатого модернизма ХХ века становится возможным микросъёмка психических и психологических процессов, взятых вне конкретного исторического контекста.

Помещая персонажей в атмосферу условной романтической прозы, Вишневецкий освобождает их от социальной конкретики, превращая в полигон для метафизических изысканий.

Тема пограничных и заграничных состояний будет нарастать: последние главы «Неизбирательного сродства» посвящены изучению фантастического дерева каан-че, способного поглощать не только птиц, но и человеческую нутрянку.

Каан-че вселилось в дядю Эспера, главного героя романа, сначала путешествовавшего по Италии, а затем возвращающегося в родовое поместье с говорящим названием Навьино.

Впервые мы встречаемся с Эспером на борту корабля, где, до поры, до времени, он теряется в массовке.
Впрочем, уже во второй главе Вишневецкий начинает выделять Эспера из толпы слушателей странных историй, а в третьей мы оказываемся вместе с Эспером на роскошной римской вилле.

И это уже какой-то совершенно другой романтический поджанр и дискурс (отсылающий, в том числе, и к Гоголю?), позволяющий не только взять главного героя крупным планом, но и сменить повествовательный масштаб.

Эспер гуляет по Риму, работает в Ватиканской библиотеке, вместе с любимой (?) девушкой посещает ватиканские музеи.
До Рима у Эспера была Равенна, после него – Флоренция, где, подобно Гёте, главный герой посещает только Галерею Уффици, чтобы тут же уехать дальше – в Болонью.

Травелог – ещё один романтический жанр, позволяющий Вишневецкому, с одной стороны, держаться стандартов прозы середины XIX века, а с другой – поделиться собственными впечатлениями от Италии (в конце романа проставлены даты и места его написания, где указана Болонья).

Кстати, один из косвенных признаков качества любого травелога – новые образы, метафоры или же незаезженные описания заезженных мест.

Рим, Флоренцию, Равенну или Венецию (странно, что Вишневецкий решил обойтись без неё) описывало такое количество паломников разной степени талантливости, что отыскать новые слова и, тем более, образы для рассказа о местах поточного туризма сложнее, чем выстроить безупречную детективную интригу.

Вишневецкому, кстати, удаётся напустить свежести в описаниях Равенны и Болоньи, которые, кажется, он знает лучше других итальянских городов – значит, он много по ним ходил, переживал, думал и формулировал.

Автор дотошно описывает то, что Эстер видит в пинакотеках и церквях – картины и фрески, мозаики и даже скульптуры.

Вишневецкий сыплет подробными экфрасисами, ненавязчиво выказывая эрудицию ученого и пластические свойства настоящего поэта. Из-за этого начинает казаться, что именно такие фрагменты, комментирующие нитевидный сюжет по касательной, интересуют автора больше, чем фабула и главный персонаж, совершающий явно символическое шествие путём.

В этой дотошности, от которой автора невозможно оторвать, скрывается ещё одно отличие современного автора от аутентичного романтика.
Для которого все эти памятники истории и архитектуры – задник или же необязательный антураж, на описание которого можно сильно не тратиться.

Диккенс описывает лавку древностей, захламленную антиквариатом, парой фраз, поскольку ему интересно движение сюжета, замедляющегося от лишних деталей.
Гоголь проходится по римским памятникам весьма поверхностно, чтобы, очертив фон, перейти к любовным переживаниям. Даже Гёте, казалось бы, намеренно поехавший в Италию для созерцания памятников истории и искусства, предпочитает описывать не музеи, но простонародные нравы – большую часть венецианских заметок он посвящает процедуре суда в Дворце дожей, минуя всех Веронезе и Тинторетто, а так же местным театрам.
Оказавшись в Риме, Гете циклится на карнавале.

Современный автор существует в ином агрегатном состоянии культуры.
Нынешние беллетристы неслучайно помещают в конце своих романов списки использованной литературы.
Теперь крайне важно не только развлекать, но и просвещать, дополняя интригу экскурсами в разные виды человеческой деятельности.

Эмансипация мышления (как и любых институций) идёт по пути постоянной структуризации и специализации, а также всяческих уточнений – слишком много накоплено опыта и знаний, а библиотеки и музеи давным-давно переполнены первосортными шедеврами, не способными поместиться в человеческую голову.

Из-за чего, с одной стороны, знание оказывается схематичным и нарочитым, лезет в глаза, расслаиваясь как в правильно приготовленном алкогольном коктейле, а, с другой, формирует особую реальность художественного текста, в котором невозможно избежать дотошности как в описании артефактов (причем, не только материальных, но и мыслительных), так и в психологической изнанке персонажей.

Одно, видимо, тесно и неосознаваемо связано с другим: тщательность проработки психологии мирволит дотошной прорисовке фона.

Нынешнее знаточество, оставшееся нам в наследство от до-интернетной эпохи, становится всё более редким и удивительным свойством ума.

Вишневецкий – уникальный знаток и нет ничего зазорного в том, что для демонстрации своей научной харизмы он использовал романную форму, которую, впрочем, берёт не как законченное явление, но исследует и продолжает её с разных сторон.

Именно с римских сцен для меня становится очевидным, что «Неизбирательное сродство» построено как выставка сменяемых романтических поджанров и дискурсов.

Каждая глава книги являет нам тот или иной классический жанр, который в следующей части заменяется другим.
Обман жанровых ожиданий – самое интересное, что может позволить себе актуальная литература в ситуации дефицита сюжетов.

Литературоведческая сноровка позволяет Вишневецкому превратить свой текст в каскад жанровых и дискурсивных переходов. «Неизбирательное сродство», построенное как выставка картин, раскрывающихся по мере перехода от одного холста к другому, из-за чего может восприниматься и как связка небольших повестей – что тоже вполне в духе системы жанров романтической эпохи.

Неторопливая «морская» экспозиция занимает треть романа, который далее становится «римским отрывком» (что-то в духе «гости собирались на дачу»), плавно переходящим в «Итальянское путешествие».

Последние две главы – это «расследование» и «мистические переживания», связанные с каан-че и «готической прозой» Константина Толстого.
Последняя часть – возвращение Эстера в Россию словно бы наследует Гоголю, плавно переходящему в Сорокина.

Вот что важно: романтический текст всегда закончен и замкнут в своих очертаниях как в двойных скобках – он метафоричен только на внешнем уровне, по внешним своим контурам.

Разные трактовки таких текстов, разумеется, возможны, но – только в рамках определенного социокультурного настроя. Современный автор, собирающий пазлы из обломков классических жанров, делает свою конструкцию принципиально открытой.
Как если вторая скобка забыта, не поставлена и в эту форточку в текст надувает дополнительных неопределённостей.

«Неизбирательное сродство» - это же крайне интровертный текст, смотрящий внутрь себя, как колодец с множеством невидимых этажей.

Вишневецкий любит и умеет обращаться с суггестией, превращая её в бесперебойно работающую технологию.

Единственной неудачей книги мне кажется её название, заостряющее внимание на полемике с Гёте, который своё «Избирательное сродство» выстраивал по кирпичикам, как какое-нибудь здание.

Впрочем, полемика с Гёте, вынесенная в заголовок только поначалу кажется второстепенной.
Чем дальше в текст, тем очевидней становится литературоведческая подложка этого летучего беллетризма.

Акцент на методе, используемом веймарским олимпийцем и противоположном методу современного писателя – ещё один аргумент в сторону сугубо литературной породы этой книги.

В отличие от Гёте, геометрически правильного во всех своих проявлениях, что твой Мондриан, Вишневецкий настаивает на «растительной» природе своего текста – отсутствие второй скобки в композиции «Неизбирательного сродства» говорит именно об этом.
Он потому весь из себя такой несимметричный, что растёт по вдохновению, а не для выражения чётких теоретических выкладок.

Теория суха, а древо жизни – пышно зеленеет, даже если дерево это – душегубное (описание хищной грибницы каан-че, привезённой для экспериментов из Латинской Америки относится к самым сильным страницам этой книги) и сугубо метафорическое.
Иллюстративное.

Вишневецкий вертит дискурсы и жанры как в калейдоскопе, постоянно сбивая читателя с толка.
Не успеешь привыкнуть в одной повествовательной манере, как он подбрасывает совершенно другую, добавляя в дискурсивный пожар ещё и поэтические отрывки.

Посмертное существование зомби и големов, в которых превращает своих жертв каан-че можно прочесть как литературоведческую мета-рефлексию автора над методом.

Вишневецкий играет с «памятью жанра», нарушая её долгий инерционный ход, «ложными воспоминаниями», взращенными на классике, но имеющими совершенно иной, современный химсостав.

Это такое изощрённое и даже извращённое литературоведение, принимающее самые разные облики и личины.

Вишневецкий, впрочем, в этом сложном деле не первопроходец – что-то очень похожее делал в своих романах, например, Умберто Эко.


Locations of visitors to this page


Текст романа: http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2017_9/Content/Publication6_6711/Default.aspx
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “дневник читателя” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments