paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Роман "Избирательное сродство" Иоганна Вольфганга Гёте в переводе А. Фёдорова

Подобно трактатам или текстам маркиза де Сада, герои Гёте находятся в искусственной, демонстративно сформированной определённости.
Развитие сюжета предсказуемо и не зависит от характеров и обстоятельств, которые автор наваливает для того, чтобы иллюстрировать набор своих теоретических выкладок.

«Избирательное сродство» как раз о том, что люди осуществляют привязанности по принципу валентности – персонажей тянет не к мужьям и жёнам, данным им по общественному согласию, но к запретным связям, основанным на подсознательной похожести.
Именно такое избирательное сродство заставляет квартет основных героев склещиваться друг с другом, полностью меняя свою судьбу.

Гёте выводит на сцену четырёх действующих лиц – Эдуарда, «богатого барона в полном расцвете сил», его жену Шарлотту, бедную воспитанницу Оттилию и полковника, друга семьи, который станет затем майором – и читатель следит за тем, как постепенно складывается нарративная фигура, необходимая для обмена любовями.

Гёте не скрывает своего чёткого плана, наоборот – «Избирательное сродство», просчитанное до последней страницы, оказывается повышено саморефлексивным текстом, постоянно анализирующим и комментирующим самого себя.

Именно для этого главные герои читают друг другу естественнонаучные трактаты, чтобы затем уподобиться химическим элементам, а ещё занимаются разбивкой садов и постоянным улучшением окружающего ландшафта.

Параллельно развитию любовных связей Эдуарда с Оттилией и Шарлотты с Капитаном, строится дом, расписывается часовня, структурируются угодья – всё это человеческий разум возделывает с таким же хладнокровным расчётом, как и личные отношения, стихию которых, впрочем, укротить невозможно.

Родство ведь избирательно и, в отличие от поместья, рассчитываться не умеет.
Человек победил окружающую природу, но не самого себя.





Вскрытие приёма наступает во время празднования дня рождения Эдуарда, которому дарят представление в виде живых картин.
Родственники и гости создают застывшие композиции библейских сюжетов, магия которых возникает из-за точного сочетания таинственной подсветки и точно подобранных костюмов.

Неподконтрольное барокко здесь подспудно воюет с окостенелым классицизмом, выпуская на волю завязь сентиментализма (богатые тоже плачут, и крестьянки любить умеют) и романтизма.

Любая, даже самая застойная, эпоха – это всегда переход; редко слом, чаще эволюция и плавное вызревание одного в другом. Хотя бы и на уровне подводных течений.

Мы плохо плаваем в своём времени, но легко реконструируем логику минувшего – совсем как детективщики, конструирующие интригу всегда постфактум.

Законченное и оттого безответное прошлое позволяет играть с собой в понимание, тем более, что ошибок на этом поле не бывает, если лишь, в крайнем случае, малонаучные версии.
Но это означает лишь полную непроницаемость того, что было и ушло.
Заполярную мглу, в которую уже очень скоро превратимся и все мы.

В этом, идейно-эстетическом плане, третий роман Гёте – книга весьма динамическая и подвижная. Чего нельзя сказать о нарративных схемах, построенных на симметрии.

Показательно, что именно из этой книги вышло и пошло в жизнь словосочетание «красная нить».

Вплетённая в морские канаты английского королевского флота красная нить ("...которую нельзя выдернуть иначе, как распустив всё остальное, и даже по самому маленькому обрывку верёвки можно узнать, что она принадлежит английской короне...") маркирует в тексте строгую систему многочисленных лейтмотивов и повторяющихся ситуаций, сквозь которые Гёте проводит картонных персонажей, похожих на шахматные фигуры.

Когда, много лет назад, я читал «Избирательное сродство» в первый раз, то не мог отделаться от ощущения статичного спектакля, похожего на барочную оперу.
В нём все герои были одеты в пышные, атласные наряды, но каждый из них носил платье только одного цвета.

Шарлотта была наряжена во всё, от туфель до заколок, тёмно-лиловое, Оттилия – в светло-зелёное, Эдуард – во что-то ярко-красное, Капитан – в светло-синее.
Все они ходят по сцене отдельными планетами, но не смешиваются, так как Гёте помещает их в жёстко сконструированную схему.

Текст не течёт как река и не выращивается как растение, но строится как дом или же как строгий французский парк, удовольствие в котором получают от формы, а не от содержания. Что, кстати, и мешает обозначить его как "роман идей", это, скорее, аллегория.

Поскольку персонажи не вызывают особого сочувствия (может быть, за исключением финала, где Гёте намеренно ускоряется и ломает равномерность текстуального дыхания), чтение «Избирательного сродства» помещает читателя в безвременное умозрение, из которого выкачан воздух.

Это такое отдельное, сугубо умственное удовольствие – выпасть из реальности, чтобы оказаться внутри стерильного и совершенно хладнокровного олимпийского спокойствия. Интеллектуальный плацдарм стабилен и, в случае Гёте, бесконечно надёжен.

Тем более, что, выбирая текст для «долгих зимних вечеров», я уже заранее знаю, что могу ждать от этого немецкого гения рациональности и антропоцентризма: репутация Гёте бежит впереди автора и, таким образом, настраивает читателя на конкретный, весьма определённый лад.

Чтение романов, подобных «Избирательному сродству», действует терапевтически, предлагая альтернативу нынешним зыбям и тотальной неопределённости – здесь всё стабильно и предсказуемо, как в бриллианте, сверкающем отдельными гранями.

Братья Тавиани, экранизировавшие роман в 1996 году, как могли боролись с этой расчётливостью, делающей интригу выхолощенной и неинтересной, ведь логика восприятия зрителя прямолинейней читательской.

Для этого они перекомпоновали текст Гёте, сделав акцент на Шарлотте (её играет Изабель Юппер) как существе, с которым зритель должен идентифицироваться (что неверно, ибо сам Гёте явно идентифицирует себя с Оттилией, в дневники которой вставляет массу искусных наблюдений), а действие книги перенесли в Италию.

По Тавиани, Шарлотта встречает мужчину своей мечты не в поместье, куда его пригласили в гости, но на лестнице у входа в виллу Медичи на окраине Поджо-а-Кайано.
Это безусловный анахронизм, так как лестницу эту построили в XIX веке, навсегда испортив чистоту ренессансного фасада, что особенно ощутимо в натуре: в октябре я навещал здесь фрески Понтормо и мне эта лестница казалась насильно приставленной к ложе центрального входа.

Но Тавиани и этого мало – друзья Эдуард и Полковник, не в силах разрешить любовный квадрат, едут в путешествие и, разумеется, оказываются в Венеции. Камера сверху берёт их обоих в гондоле, скользящей по каналу. Выходит весьма двусмысленно. Из-за этого фильм окончательно попадает в пучину декаданса, начиная заглядываться на «Смерть в Венеции». Тут без этого уже никуда.

Между тем, роман Гёте, несмотря на финальные смерти, совсем не про умирание, но про жизнь, причём даже не тел, а [кристаллических] структур, способных существовать практически вечно.

Лишённые индивидуального начала, они всё время перестраиваются, как внутри, так и снаружи, поэтому выпадение отдельных элементов существенной роли не играет.

Выходит, что, несмотря на теплокровный антураж, «Избирательное сродство» – на самом-то деле, про «вечное сияние разума», про вечность, выложенную из идеально отполированных льдинок.

Персональное спасение оно не обещает, но зато готово сохранить всех желающих набором химических элементов, свершающих круговорот в природе.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments