paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Почему второй раз важнее, чем первый. Мемуар о Дворце Дожей

Перед тем, как идти сдаваться внутрь, перечитал свои заметки об экскурсии в Дворец Дожей четырёхлетней давности, главное в которых – ощущение от обвала оформительскими излишествами, скоро выбивающего пробки – так, что большую часть помещений смотришь на автомате.
Как прилежный турист, поначалу я тоже подходил к экспликациям, в каждом зале показывающим какой фрагмент росписей потолка или стен принадлежат тому или иному художнику.

Поймав себя на том, что у этих схем я провожу времени больше, чем смотрю по сторонам, я решил ужать эту просветительскую опцию, доступную в других местах (книги и интернет), однако, помогло это не слишком.

В Дворце Дожей устроен такой апофеоз изобразительного искусства (приравненный к мощи и славе Венецианской республики на суше и на море, не только выражающий их, но и принимающий активное участие в их вос-создании), что восприятие его возможно только через привыкание.
То есть, через многократное повторение впечатлений, какое производят каждый из этих залов, полностью заполненных яркой живописью.

Все стены помещений дворца, небольших комнат и громадных залов, записаны многосоставными фрагментами, подогнанными друг к другу по принципу шпалерной развески, а над всем этим нависают ещё и особенно роскошные потолки, где оформительского декора в разы больше, чем на стенах (резные деревянные перекрытия, покрытые узорами и гирляндами, стукковые фигурки и затейливые арабески вокруг), не говоря уже о живописи в кругах и овалах по краям, в угловых и центральных плафонах, которые сколько не разглядывай, всё никак не наглядишься – венецианское ускользание проявляет себя здесь в максимальном, концентрированном виде.

Причём, осматривая любой из парадных залов, видишь в дверных проёмах соседние, ещё более величественные и торжественные помещения, которым, кажется, нет ни конца, ни края.

Словно бы Дворец Дожей, геометрически понятный со стороны Пьяцетты и набережных, внезапно расширился, подобно нехорошей квартире, подтащив под себя дополнительные измерения из параллельных миров, растёкся многоцветной живописной патокой, не зная ни границ, ни ограничений.






То, что я пришёл сюда во второй раз, разумеется, помогало настроиться на более конкретное количество ожиданий и коридоров (конечно же, Дворец Дожей, а, тем более, экскурсия по его этажам, конечна и я примерно знаю, что мне ждать от очередного поворота в очередную анфиладу – забывается конкретика, но не логика движения), распределить своё внимание, обычно перегорающее от насыщения уже в первых хоромах, на большую территорию.

Хотя от внимания к экспликациям себя всё равно не спасти – должно же быть какое-то предохранительное средство от визуального избытка, уткнувшись в которое, можно переждать приступ очередного эстетического бешенства.

Я пришёл сюда, можно сказать, для тренинга восприятия, для битвы за сохранение осмысленности, базирующейся на долгом периоде пост-рефлексии: четыре года я работал со своими воспоминаниями о той экскурсии, унёсшей меня куда-то в сторону, в бок, потому что в Дворце Дожей, главном месте хранения вещества венецианскости, можно легко позабыть где ты, на самом деле, находишься. Парадные покои его спорят, в том числе, и с самой Венецией, которую воплощают и которой противостоят.

Это увлекательный и полезный трип, хотя детали опять центробежно разбегаются в разные стороны, их невозможно охватить умом - и это первый признак эмоциональной перегрузки, полностью заполняющей восприятие. Безоружное перед эпохальной громадой, оно только и может называться здесь «непосредственным».

Такое зависание жесткого диска к концу поездки, набитой первоочередными сокровищами архитектуры и искусства, становится не только привычным, но и едва ли не привычкой, каждый раз заставляющей уточнять очное впечатление постфактум, в условиях, приближённых к лабораторным. Всё обязательнее зазор между визитом и «вспомогательной литературой», помогающей выработать правильное воспоминание.

Первоначально я столкнулся с этим синдромом невозможного охвата уже достаточно давно – на примере барочных картин и, особенно, интерьеров, заставляющих глаз скользить в бесконечном слаломе, уводящем зрачок все дальше от центра в какие-то параллельные измерения изменённого вестибуляра. Делёз, посвятивший описанию логики барочных складок и сгибов (le pli) одну из самых своих вдохновенных книг («Складка. Лейбниц и барокко») объяснял эту внезапно вскипающую рассеянность включением в логику чужого изгиба.

Если по Делезу, то барочные объекты всегда образуют замкнутые монады («...итак, монада – это нечто вроде кельи, скорее ризница, нежели атом: комната без окон и дверей, где все действия являются внутренними...»), за прихотливой логикой которых можно следишь лишь извне.

«Давно известны места, где то, на что следует смотреть, находится внутри: келья, ризница, склеп, церковь, театр, кабинет для чтения или с гравюрами. Таковы излюбленные места, создававшиеся в эпоху барокко, его мощь и слава».

Наблюдатель – всегда внешен по отношению к событиям барокко, хотя, порой, намертво прикипает к его плавным фейерверкам. Это всё равно как на морозе лизнуть железяку и приклеиться к ней языком – сам ты, по отношению к металлической монаде, остаёшься внешним и только кончик языка, покуда не оторвётся, ощущает стихию совершенно чужой, сторонней жизни – железа, зимы, холода, послужившего проводником прирастания.

В Дворце Дожей всё осложняется ещё и тем, что он многократно горел и перестраивался, из-за чего, из-под пятницы суббота, царственное и многократное барокко оказывается в нём нашлёпкой на более ранние конфигурации – ренессансную и даже средневековую, готическую.

Перед самым «тронным залом» («Залом большого совета») с рекордным «Раем» Тинторетто о 600 голов, показывают закуток с остатками ранних росписей дворца, сделанных падуанцем Гварьенто ди Арпо, учеником Джотто, чья фреска «Коронование Марии» украшала ту стену, на которой теперь тинтореттовский «Рай».
Ди Арпо как-то не слишком повезло – самые важные работы он сделал перед пожаром во Дворце Дожей, а также на родине, в церкви Эрамитани, которую разбомбили в 1944 году (остатки фресок Мантеньи в ней всё равно восхищают).
Судя по тому, что показывают в реставрационном закутке (рядом – отдельная комната для реставрации скульптур, где приводят в порядок фигуры Адама и Евы), росписи Гварьенто ди Арпо похожи на то, что делали в Сиене братья Лоренцетти, постепенно преодолевающие узкоколейную готику.

Эта встреча раннего и ещё более раннего искусства, впрочем, очевидна уже по фасаду, который застыл и почти не менялся, а ещё по внутренней площади (размеры не позволяют назвать её «двориком»), вступающим в некоторое противоречие с тем, что, подчас, внутри.

Хотя, конечно, никакого противоречия здесь нет – синкретизм и смешение всего, что только можно, демонстративная эклектика и палимпсест как форма жизни – почти обязательные слагаемые любого венецианского ландшафта и, тем более, интерьера.

В прошлый раз, будто гнал меня кто, я постоянно торопился вперёд, пробегая залы с музейной экспозицией и не обратил внимания на тюремные подземелья, куда лишь заглянул: типа, ну, тюрьма и тюрьма, чего с неё взять?

За что потом, перечитывая Казанову, неоднократно корил себя и в этот раз решил спуститься и пройти все этажи Карчери, вышел во внутренний тюремный двор, пробрался и постоял в отдельной камере.

Всячески проникался, хотя самым сильным впечатлением здесь оказались нематериальные проявления экскурсии – сильный ветер, гуляющий по каменному лабиринту и звуки.
Кто был в Венеции, знает про Мост Вздохов, ведущий от самого роскошного дворца города к двухэтажному зданию тюрьмы (теперь его иногда используют как павильон для биеннальных экспозиций), по которому заключённые попадали после осуждения в тюрьму.

Жуть в том, что лаз в Карчери находится сразу же за «Залом большого совета», почти у самого дверного косяка со стороны «Рая» Тинторетто – от избыточной, густой красоты до пустоты казённого дома буквально один шаг.
Спускаешься в камеры, а там окно на каналы открыто и гондольеры публику потешат.
Так уж мне повезло, что мимо как раз проплывали какие-то студенты, горланившие песни. Их, разумеется, видно не было, но они так веселились, что было понятно, как им нравится жить и как хорошо им в Венеции. Я даже поёжился.

Тюрьма как прямая изнанка великолепия – это, конечно, сильно. Так оформительские чудеса официальной части оказываются приставленными к зданию примерно так же, как барочные фасады прикрывают ренессансные и, тем более, романские церкви – иногда сбоку увидишь, как обожжёшься.

А ещё эти голые, холодные проходы Карчери напомнили мне археологические раскопки – когда одни стены и пустые пространства то особенно ощутимо, как жизнь навсегда ушла из этой геометрии, покинула как остыла. Осталась лишь скорлупа – самый поверхностный, внешний слой, изнутри подтачиваемый вечной изжогой.

Путешествуя по Италии, особенно если часто скользишь по ступеням, до блеска отполированным сначала паломниками, затем туристами, я постоянно ловил себя на этом археологическом ощущении: жизни здесь больше нет, осталась одна видимость. "Документация".

Возможно, оттого и ускользает, что шкатулка пуста? Дворцу Дожей «повезло» больше греческих храмов или римских вилл – он более поздней постройки, ближе к нам, поэтому украшения его сохранились в том виде, каком были задуманы и исполнены.
Но это уже история технологий и технологических ухищрений, цивилизационной поступи, а не эстетически самодостаточных чувств, привыкших питаться падалью.

Для того, чтобы впасть в чужой поток требуется, конечно, дополнительное, необъятное какое-то усердие.
Мы же себе никогда не объясняем (потому что не обращаем на это внимание) какая подстройка идёт перед появлением в поле внимания чего-то Иного.
Но каждый раз, прикладываясь к древнему тексту или старинной картине, экзотической маске или восточной гравюре, мы тратим массу калорий на автоматический перевод её на свой, «современный» язык.

Внутренний компьютер, занятый этим сложным процессом, не даёт разбега эстетическим впечатлениям, оставляя их, видимо, как менее значимые?

Его, впечатление, проходится собирать постфактум и склеивать как вазу из осколков.

Я помню, как в сиенском Дуомо всё говорило о том, что картины на полу, выполненные Беккафуми из мраморов разных цветов и открываемые лишь поздней осенью, это событие для меня исключительной важности.

Я смотрел на них в соборе и видел только неровности поверхностей, отполированных веками – как они, порой, вздымаются, точно пол дышит, как взбугриваются, мешая косым лучам света, равномерно растекаться по поверхности.
Всегда есть конкретные обстоятельства визита с покупкой билетов и очередностью манков: в Сиене билет, помимо Дуомо, включал крипту, баптистерий, Санта-Мария делла Скала, Музей Дуомо и что-то ещё, чего я и не упомню даже.
Да, экскурсию по крыше недостроенного нефа, на которую попадаешь из музея и библиотеку Пикколомини с фресками Пинтуриккьо, которые нельзя миновать, так как библиотека, капеллой, встроена в боковой неф Дуомо.

Росписи Пинтуриккьо со сценами из жизни Пия II (прежде чем стать папой, а до того епископом и кардиналом, он был поэтом-гуманистом и писал даже эротические вирши, а папское имя свою нашёл у Вергилия) прекрасны в своей тотальности – они покрывают не только все стены библиотеки, но и изысканный потолок.
А там, где, на уровне человеческого глаза, фресок нет, музейщики поставили стеклянные витрины с огромными рукописными книгами, в том числе и нотными, раскрытыми на особенно эффектных страницах.

Ну, и так как это же Возрождение и всяческий гуманизм, в центре книжной залы стоят мраморные и безголовые «Три грации», римская, но копия третьего столетья с греческого оригинала.

Это был мой первый день в Сиене, куда я заехал, вообще-то, на неделю.
Так что можно не торопиться, осматривать памятники медленно и печально.

Однако, странное дело, раскидав самые жирные галочки, я не тороплюсь вернуться на уже испытанные места.

Возвращение, видимо, предполагает совсем другой образ жизни и иное гражданство, а мне бы понять, что там дальше, за горизонтом. Логика постоянного музейного расширения требует новых впечатлений, а не уточнения старых.

Лишь потом, на досуге, я нашёл, что Вазари пишет о работе Беккафуми в Сиенском соборе («… сделав подобным способом образец, он столь же удачно выполнил и всю работу, изобретательно, основательно по рисунку и со множеством фигур, положив таким образом начало самому красивому, большому и великолепному полу из всех когда-либо существовавших…»), всё время соревновавшегося с Содомой («…в выражении лиц по суждению сиенцев Содома стоял выше, чем Доменико, ибо Содома писал лица гораздо более красивыми, у Доменико же они были лучше нарисованы и в них было больше силы…»), заглянул в Палаццо Пубблико, где фрески Беккафуми сохранились в плохом состоянии и Санта-Мария делла Скала, где не обратил на его авторство никакого внимания.

Но, главное, что в Пинакотеке Сиены я забрел в зал синопий и подготовительных рисунков к половым композициям Доменико, из-за чего влюбился в его работы почти навсегда.

Я их помню, выкликаю иногда усилием глазных нервов, чтобы увидеть периферическим зрением где-то глубоко внутри черепного кинотеатра.
Но так, что изображение выгибается, а концы его растворяются в раскрошенной темноте.

Я не вернулся в сиенский собор: смотреть на полы, картины которого огорожены от туристов заборчиком, проблематично – тут нужен взгляд сверху, с хоров или со какого-то специального приспособления, которое можно было бы внедрить для туристов за особую плату.

Давно о таком мечтаю, что-то вроде подъёмника, наподобие тех, что применяют люди, моющие окна на высоте, но обычно мне хочется разглядеть потолки, а тут – прелести под ногами, что, конечно, не умаляет их значимости.

«Между прочим, чудесен там мальчик, который, схватив собачонку за голову и загривок, тычет её мордой в воду, чтобы она пила, а та, уже напившись, так здорово мотает головой, не желая больше пить, что кажется совсем живой».

Полы в Дворце Дожей не запоминаются. На них глаз и природа отдыхают. Церковные интерьеры стремятся к тотальности охвата, тогда как светские дворцы останавливаются в своём оформлении на трёхмерности, словно бы оставляя возможность выскользнуть из-под их гнёта. Хотя бы и в темницу.

Главное чтобы под ногами толчёное стекло не хрустело.

Но я про то, что есть идеальные модели памятников истории и они всегда разрушаются при соприкосновении с нашей реальностью. Оказываются другими, из-за чего, сначала внутренне, а, затем, уже практически официально, я готов описывать статус музейных экскурсий как «черновой», хотя и обязательный, незаменимый.

Нужна, однако, пост-рефлексия, собирающая разрозненные фрагменты в целое, вот как у Рёскина, который архитектурные детали зарисовывал, чтобы получше ими проникнуться.
Понятно же, что на выходе Рёскин будет помнить свой рисунок, а не натуральную капитель, которых полно в арках уличной экспозиции внутренней площади Дворца Дожей.

Большое видится на расстоянии и только во вторую очередь, когда уже знаешь к чему готовиться, а внутри созданы мини-структуры для восприятия конкретных памятников – чтобы можно было поменьше обращать внимания на сам этот реальный памятник, заслонившись от него работой разума.

Locations of visitors to this page



Записи о Дворце Дожей четырехлетней давности: http://paslen.livejournal.com/1747881.html
Сайт музея: http://palazzoducale.visitmuve.it
Tags: Венеция
Subscribe

Posts from This Journal “Венеция” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments