paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Ключи тайн. Палочка и свисток. Откровение в бикини во время вторничного круиза по детским площадкам

Стояли на перекрестке у «Монетки», когда Даня увидел, как какая-то тетка переходит дорогу на красный свет. Разволновался.

– Почему она это делает? Зачем? Куда смотрит полиция?

– Ну, она так для себя решила. Может, торопится куда.

Хотел съязвить, что это, мол, у вас «полиция», а у нас «милиция», но вовремя прикусил язык – вроде, у нас теперь органы правопорядка тоже «полиция» называются. Хотя толку от них никакого. Даня не успокаивался из-за явного когнитивного диссонанса.

– Нужно вызывать полицию, они приедут и посадят ее в клетку!

В огороде начала созревать морковь. Одну штучку почистили Мики и он начал морковкой чесать десна и только что вылезшие зубы (днями, Лена ожидает новые), на время отбросив сосу. Из-за чего глаза у него округляются от удовольствия как во время еды из бутылочки.

Вообще-то, мы совершали круиз по детским площадкам посёлка. Сначала, конечно, купили сахарных помидор и бутылок с минералкой, обвесив коляску Мики сумками со всех сторон, точно новогоднюю елку, а потом пошли гулять. Погода хорошая, парная, можно сказать, дома все заняты, дел по горло, вот нас и отправили погулять. И чтобы, значит, «на подольше».

Вот мы и гуляем, идём с Даней (Мика-то лёжа едет) разговариваем обо всем, практически никому не заметные, точно под шапкой-невидимкой. Я этот фокус заметил ещё как только в первый раз коляску с Микой выгуливал – если везёшь малыша, люди тебя точно не видят.

Во-первых, ты им автоматически становишься понятен до полной прозрачности: сразу считывают начинающего отца, сосредоточенного на собственном отпрыске и вот всего этого, что с чужим детством связано.

Во-вторых, молодые отцы (когда я в кепке – лысины не видно, кепка молодит), видимо, самые неинтересные люди в мире – что только увеличивает степень их прозрачности.

Женщины ещё как-то коляску видят, дорогу уступают, сторонятся, могут дверь в супермаркете подержать, юркие старушки даже внутрь коляски заглянуть стараются – мальчик, мол, или девочка, «да ты какой хорошенький», а вот мужики-то совсем незрячи в этом смысле. Смотрят и не видят, точно ты, вместе с коляской, слепым пятном накрылся.

Поразительно, конечно, но Даня тоже о прозрачности праздно рассуждает. Мика, мол, умеет сквозь стены проходит. Он и Даню научил этому. Тогда я спрашиваю его про самое наболевшее.

– Зачем же тогда тебе ключи дедовы?



Прогулочка

Дело в том, что Даня тихушник, делающий по всему дому и огороду тайники, нычки и схроны. Мы их потом, в самых неожиданных местах, в течении всего года находим. Гвоздики, монетки, фантики, а, главное, ключи, являющиеся для Данеля особенно притягательными.

Фрейд бы объяснил почему, если бы с нашим мальчиком был знаком. Штука в том, что ключи для Дани фетиш возможного проникновения и обладания, являющихся для него, пока ещё совершенно невинного человека, главными источниками тайного удовлетворения.

Вот он и таскает ключи из всех дверей, особенно страдает от этого рукоблудия дед с его рабочим кабинетом, куда одному входить нельзя и через личинку которого прошёл уже не один десяток утрат.

Мама Лена только разводит руками: инстинкт и ничего с этим поделать нельзя – свои тайники Даня начал делать как только встал на ноги, практически с младенчества. Свои первые закладки он сделал, кажется, ещё ползая, как вот теперь Мика ползает.

Мика, правда, когда ползает похож на молодого бычка – он ползёт прямо и целенаправленно, очень упорно, пока лбом в стену не упрется. Даня ползал совсем иначе – можно сказать аккуратно и с учетом окружающего ландшафта, словно бы движущей силой его перемещений всегда был инстинкт самосохранения. За особенными скоростями Данель не стремился, зато внимательно смотрел по сторонам.

Хитроумный дед попытался локализовать эту стихию, направив ее в цивилизованное русло. Выдал внуку портмоне, куда Даня торжественно уложил два очередных жертвенных ключа, чек из банкомата и один шекель. Всё это он с гордостью продемонстрировал мне, прежде чем забыть на книжной полке.

До понимания прелести обладания портмоне Даня явно ещё не дорос. Его интеллект избирателен и касается, в основном, того, что попадает под луч его внимания. Например, ключи.
Когда он хвалился дедовским подарком, я спросил его зачем ему ключи (некоторые из них он даже увёз в Израиль и спрятал там), он мне ничего ответить не смог.
Может быть, попросту не захотел, так как с ключами у него явно связаны какие-то мистические переживания.

После перекрёстка у «Монетки» мы пошли прямо, так как Даня сказал нам идти туда – на любой развилке и при первой же удобной возможности я спрашиваю в какую сторону идти, налево, направо или прямо. Почему-то Даня почти всегда выбирает налево, даже если нам направо – и это тоже какой-то в нём инстинкт сидит. Кроме того, в этом дворе тоже есть спортивные снаряды, то есть, вроде как, площадка, хотя и плохо оборудованная.
И там, в отличие от густозаселенных и давным-давно обжитых «Глухарей», совсем нет народа. Только какой-то курильщик со своей маленькой дочкой сидит у песочницы и мальчик в красных шортах ползает по металлической стенке, куда тут же, не оборачиваясь на нас с Микой, помчал и Данька.
Он же привык решать такие дела по-простому – подойти, начать играть, сразу же стать кому-нибудь очень и очень нужным. И только после этого, если, разумеется, такой интерес возникнет, представиться.
Причем, если Даня знакомится не полным именем, то вполне может сойти и за местного. Правда, он ещё об этой особенности своего имени пока не знает.

Но мальчик в красных шортах оказался совсем каким-то малахольным. На контакт не шёл, распространяя вокруг себя облако странной суггестии, напевая себе под нос по кругу:

– Какая боль, какая боль…

Я решил, что он поёт песню группы «Чайф» по футбольный матч Аргентины с Ямайкой, но так как других слов мальчик в красных шортах не пел, а мотив он коверкал до неузнаваемости, казалось, что ребенок, залезший внутрь металлической решетки, исполняет молитву мазохиста.

Вижу, что Даня не теряет надежды растормошить мальчика. Но тут из какого-то подъезда выбежала маленькая некрасивая девочка о две косички, навстречу которой Данькин визави потянулся всем своим депрессивным корпусом, перестал петь, суггестия мгновенно сдулась, и он блаженно вымолвил сначала себе под нос, а, затем, и на весь двор.

– Танечка… ТАНЯ!!!

Вижу, как по лицу Дани пробежала тень, после которой мы засобирались на другую площадку, поближе к «Глухарям», ибо понятно, что обуха плетью не перешибёшь и куда нам против давным-давно знакомой соседки Татьяны?

– Видишь, Дань, коллектив у них стабильный, спаянный… Направо, прямо или налево?

– Налево…

Тут мы подошли к забору за которым живет лошадка. Раньше она частенько выглядывала на улицу, а теперь пасётся в глубине своего поместья, но её видно (а, главное, запах этот, на полпосёлка ни с чем не перепутаешь) сквозь щели ограждения. Она тоже одновременно невидимая, как и мы, но и явно присутствующая – так же, как и голубой флаг «За ВДВ» над соседним домом.

Даня уже знает, что выгул лошадки переместился вглубь чужого огорода, но пока он не догадывается, что для того, чтобы лучше её увидеть нужно отойти подальше и начать двигаться с ускорением, чтобы щели забора сливались в единую картину, он глазом лезет в забор, словно в замочную скважину, или нагибается, чтобы увидеть лошадку снизу, где забор, одурманенный ароматами навоза, не доходит до земли.
Отметившись у главного пунктума улицы Столбовой мы катим дальше.

Прогулочка

Во дворе старейшей поселковой аптеки тоже никого не было, да и сама детская площадка здесь заросла крапивой и лебедой с вкраплениями мальвы, так как превратилась в окраину стройки – местные трехэтажники достраивают мансардами. Несолено хлебавши мы поплелись к «Глухарям», где, как всегда, светит яркое солнце и, оттого, аншлаг и перенаселение.

Кого-то там мы уже неоднократно видели и почти знаем (как одну скромную кавказскую мамашу, выгуливающую девочку возраста Даньки и двух пацанов помладше, один из которых, особенно кривоногий, только-только научился ходить), хотя сегодня больше всех шумит и усердствует вихрастый Алеша в очках с очень толстыми диоптриями.

Алеша, однако, не замечает своих недостатков. Сбросив тапочки, он носится по детским тренажерам босиком, девочек обзывает «говняшками» (Даня счастливо смеется), а мальчикам предлагает догнать его и избить. Для этого они должны сосчитать до пяти, чтобы Алеша забрался на горку или отбежал за кусты крапивы в человеческий рост – для того, чтобы у него фора была.

– Пошли меня бить!

Мазохизм сегодня рулит. Я с коляской и, оттого, совершенно невидим, хожу и слушаю, что люди говорят да как дети играют. Даня, в конечном счете, столковался с кавказской девочкой и они организовали в углу песочницы совместное хозяйство. Когда мы позже уходили, она уже качалась на качелях и очень сосредоточенно, будто важную работу делала, кричала нам вслед:

- Данель, до свидания и пока!

Из-за чего я понял, что Даня лишён хитростей во взаимоотношениях с другими людьми, от которых он не зависит и от которых ему необходимо лишь общение, а пока хожу и смотрю, как очкастый Алеша мутит вокруг себя неинтересную Дане гиперактивность.

Тут, кстати, из-за баскетбольного поля, обтянутого сеткой, появилась мама этого самого Алёши в крайне экстравагантном наряде. В Чердачинске сегодня не жарко, в тени – так и вовсе ветер и зябко, но в «Глухарях» какое-то самостоятельное солнце, способное бить в одну точку и поэтому казаться знойным.

Очкастый Алёша с мамой, вероятно, живут в пятиэтажке, которую построили ещё при коммунистах, заселив работниками фабрики глухонемых. Раньше там жили только инвалиды, но теперь в «Глухарях» полно обычного люда – и с каждым годом говорящих и шумящих на своих балконах (ездящих на авто с магнитолами, ревущими в полную силу) всё больше и больше.

Тем более, что фабрику давно закрыли, а пятиэтажка обветшала. Странность места, однако, осталась, помимо палящего солнца постоянно порождая странных персонажей, вроде Алёшиной мамы. Она, как бы это сказать, была странно одета – почти как на пляже. Чёрный верх и чёрный низ, аранжированные кружевами, отдаленно напоминали купальный костюм.
Короткие шортики открывали кокетливый пуп, грудь поддерживал блестючий лиф, ну, и туфли на платформе (а так же причёска Анджелы Девис) делали из Алёшиной мамы социально и эстетически самодостаточный подвид.

Мама шла томно и, что ли, по-тигриному, несмотря на то, что в детстком городке шумели и игрались одни неполовозрелые дети, их переполовозрелые бабушки и некоторые мамы, занятые сугубо своими отпрысками. Ну, и невидимый я, вроде, как не в счет.
Или в счёт, раз уж я чуть было не свернул шею, провожая взглядом до горки? Не из-за того же, что и другие, но всё же…

Самое поразительное, что мама Алёши произвела эффект бомбы даже на Данеля, который в тайном эротизме замечен ещё не был.
Даня оставил песочницу и в ней девочку, с длинными, как у Мальвины загибающимися кверху ресницами и пошёл, словно зомбированный, вслед за взлохмаченной мадам на платформах.
Даню так удивил её вид, что он даже обратился ко мне по имени.

– Ты её видел? Ты видел её, Дима? Она же почти неодета! У неё же, смотри, этот…

– Лиф?

– Да. Она же совсем как на пляже…

Даня согласился со мной механически, хотя, скорее всего, и не знал, как называется эта верхняя, локальная и крайне кружевная часть женского туалета.
Пока он оцепенело провожал глазами эту мадам, я мог бы сказать сейчас любое слово и он обязательно бы согласился, так как мысли его были где-то совсем далеко.

Честно говоря, я даже представить себе не могу где, в каких тайниках было его сознание и что он там думал. Мне кажется, у таких малышей как Данель, есть заресничная страна вне времени и пространства, а, главное, без каких бы то ни было слов, одни только яркие и законченные образы важных вещей (необязательно игрушек), плавающих перед ними как в открытом космосе.

Впрочем, антураж заресничной страны может быть каким угодно и, скажем, подсмотрен в мультяшках, главное, что мальчики в ней всесильны и никто не может с ними сравниться в силе, способной исполнять любые желания.

Так как Даня ушёл из песочницы от одной девочки и ещё не вовлёкся в игру с кем-нибудь ещё, я стал собираться домой, тем более, что Поле завтра исполняется 16 лет и мы должны начинать готовиться к этому празднику, а Мике надоело точить зубы о морковку и он вновь захотел вернуться к более привычной соске.
Даню и нужно перехватывать в такие кратковременные моменты межсезонья, иначе он ввяжется в ещё один круг игр, а это надолго.

Он так и поедал глазами маму Алёши, после такого подиумного прохода удалявшуюся в сторону своего пятиэтажного подъезда, а я уже командовал налево или направо.
Неожиданно, словно выйдя из зоны колдовства в бикини, Даня пристально посмотрел мне прямо в глаза.

– А ты чего раскомандовался-то? Где твои палочка и свисток?

– Не понял, что ты имеешь ввиду.

– Ох, ну, какой же, порой, ты бываешь глупый: у командира же должны быть палочка и свисток. Если у тебя их нет, то какой ты командир и почему ты тогда командуешь надо мной?

Именно в этот момент красивая кавказская девочка и закричала с качелей (значит, прошло какое-то время, за которое она свернула игры в песочнице и пересела качаться, согласовав перемещение с тихой мамой) своё настойчивое прощание Данелю, а я почувствовал как, приближаясь к дому, становлюсь все более видимым и конкретным, вновь, что ли, превращаясь в человека из плоти и крови, вернувшегося к родным из длительного заресничного путешествия.

Locations of visitors to this page
Tags: АМЗ, дни
Subscribe

Posts from This Journal “АМЗ” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments