paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Роман "Шерли" Шарлотты Бронте в переводе И. Грушецкой и Ф. Мендельсона

Шарлотта начала писать «Шерли» на волне успеха «Джейн Эйр», осознав себя соответствующей писательской миссии, вынуждающей говорить человека о злободневном.
«Шерли» - единственный «исторический» роман Бронте (посвящённый «восстанию луддитов», громящих фабрику, он отодвинут в 1811-1812-ый годы (в эпилоге упоминается наполеоновский набег на зимнюю Россию), то есть, на четверть века вниз по хронологической шкале), открывается риторическими фигурами прямого обращения автора к читателю.

Бронте вскрывает приём и актуализирует высказывание риторическими фигурами («Читатель, если по этому вступлению ты предполагаешь, что перед тобой развернётся романтическое повествование, – ты ошибаешься. Ты ждёшь поэзии и лирических раздумий? Мелодрамы, пылких чувств и сильных страстей? Не рассчитывай увидеть так много, тебе придётся довольствоваться кое-чем более скромным. Пред тобой предстанет простая будничная жизнь во всей её неприкрашенной правде…»), микширующими пафос и синдром «второго романа».

Штука в том, что «Шерли», заполненный любовными томлениями двух небедных девушек, воспринимается именно как достаточно прямолинейная романтическая мелодрама, для блезиру аранжированная восстаниями против продвинутого фабриканта Роберта Мура, заказавшего ткацкие станки.

В него, своего двоюродного кузена, вроде бы, влюблена Каролина Хелстоун, дочка священника (в ней Шарлотта явно изобразила себя), и её ближайшая подруга-помещица Шерли, первый раз появляющаяся на третьей сотне страниц.
Ближе к концу станет очевидным, что Шерли влюблена в Луи Мура, брата фабриканта – своего домашнего учителя, ибо не могут два главных и сугубо положительных персонажа ссориться из-за каких-то там мужчин.

Ну, то есть, в заначке у Бронте две истории – «общественная», про тёмных людей, сопротивляющихся прогрессу, и «любовная», про двух подруг, причём поначалу они неважно состыкуются друг с другом. Особенно до появления Шерли.
Тем более, что Шарлотта использует «общественно-политическую тематику» для внедрения «темы неравенства», которое логично упирается в совершенство женских персонажей. Начиная с бедных, замызганных луддитов, Бронте быстро переходит к «проблемам власти» и «угнетения женщин», которые, конечно же, лучше мужчин, хотя, почему-то, и не обладают их правами.
Эту ситуацию следует исправить и как можно скорее – тем более, что моральный долг любого писателя служить улучшению нравов.

Именно поэтому Бронте создаёт сюжетный прямоугольник, говорящий сам за себя – в финале (вполне ведь возможно, что сделанном в самом начале), она вновь возвращается к актуализации высказывания, полностью, значит, уверенная в исполненности своей задачи: «Наша повесть окончена. Мне кажется, я вижу, как взыскательный читатель надевает очки, чтобы прочесть в конце мораль. Но я не хочу его оскорблять, подсказывая нравоучительные выводы. Скажу только одно: да поможет ему Бог сделать их самому!»



Остин и Бронте. Книги марта

Роберта Мура, почти разорившегося из-за неправильной политики Англии, втянутой в войны, спасает от окончательного банкротства именно Шерли, при этом отказывая ему стать женой, ибо понимает: мужик охотится за её богатством. Тем более, что любит она его младшего, и совсем уже нищего брата.

Женщины в «Шерли» оказываются не только лучше, но и прогрессивнее мужчин, со своими старосветскими привычками вполне уподобляемых всё тем же луддитам.
Впрочем, после двух третей романный ритм ломается, словно бы начав задыхаться – точно Шарлотта забывает о конструктивных писательских установках, начиная использовать текст себе во спасение.

«Шерли» продолжает победительно продвигаться к неизбежному счастливому финалу, но в нём вдруг заводятся странные фразы и некоторые сюжетные сдвиги, которые невозможно списать на качество перевода.

Знакомые с биографией семейства Бронте знают, что момент работы над «Шерли» вышел переломным – Шарлотта начинала книгу в одном состоянии, а закончила его, потеряв всех близких родственников, за исключением отца, в совершенно другом.

Фон начинает фонить и сплевывать странными, непредсказуемыми, непонятно из чего возникающими, перлами («…если у тебя такая короткая память, ты недостойна быть утренней звездой человека…») и персонажами («…она сказала, что видела в лощине лешего, и это был последний леший в нашей стороне…»), иллюстрирующими, подобно производственным соцреалистическим драмам, конфликт хорошего с наилучшим.

В одном из писем писательница пишет: «Я сделала всё, что могла, и, по моему собственному ощущению, он ничуть не хуже предыдущего произведения. Я вложила в него больше времени, мыслей и тревог. Однако значительная часть этого романа написана в предощущении надвигающегося несчастья, а последний том, признаюсь, был сочинён как отчаянная попытка победить невыносимые душевные страдания».

«Горе и тайные страхи растут в тишине, как дети титанов, не по дням, а по часам…» Под ударами судьбы, «третий том» (десяток заключительных глав, начиная с XXIV – «Долина смерти», включающих, помимо оптимистического сюжета, дневниковые записи Луи Мура, то есть, текст в тексте, грёзу в грёзе, вообще уже сон во сне) оборачивается всепоглощающим фантазмом – совсем, как это было у Эмили, сестры Шарлотты, упаковавшей свою болезнь и предчувствие надвигающегося конца в роман-аллегорию «Грозовой перевал».
Тем более, что Шерли она писала именно с Эмили.

Об этом сообщает Элизабет Гаскелл в первой биографии Шарлотты и её сестёр: де, она «попыталась придать её черты Шерли Килдар, вообразив, кем бы могла бы стать Эмили, если бы прожила более благополучную жизнь…
…Однако в самом разгаре работа над романом была прервана смертями близких. Шарлотта почти закончила второй том, когда умер Брэнвелл, потом последовала смерть Эмили, затем Энн. Перо, отложенное в тот момент, когда в доме жили три любящие друг друга сестры, было поднято единственной оставшейся в живых…
»

Писательница пишет У. С. Уильямсу, эсквайеру: «Потеря самых дорогих и близких на свете сильно влияет на человека: он начинает искать, что же ещё в жизни может послужить ему опорой, и если находит нечто подобное, то хватается за него мёртвой хваткой. Способность сочинять спасла меня, когда я тонула, это было три месяца назад. Именно упражнения в вымысле помогали мне держать голову над поверхностью воды, и результаты этих фантазий радуют меня теперь: я чувствую, что они несут радость и другим…»

Шарлотта начинала «Шерли» как человек, надеющийся, что злой, непонятно почему жалящий их семью, рок отступил, что дорогая цена (смерть матери и младших сестёр) уплачена за будущую безмятежность, наступающую вместе с первыми литературными успехами.

«Шерли» заканчивает человек практически раздавленный тотальной несправедливостью («но правды нет и выше»), уносящей в могилу одного за другим самых близких её людей. Земная логика и социальный успех совершенно не пересекаются с божьим промыслом, человек предполагает, а бог располагает, и им не сойтись никогда.
Интереснее всего в этом прямолинейном ("Грозовой перевал" скручен круче)романе следить за трансформацией каркаса, меняющего окрас на ходу - то, как он не разваливается, но начинает прорастать перпендикулярным содержанием, позволяющим "смыть всё наносное".

Истовая религиозность превращается из узорчатого ритуала, обрамляющего интригу, в чёрную дыру и неумолимую власть тьмы.
Какая там «общественная проблематика», если жить Шарлотте осталось всего ничего: судьба забрала у неё всех близких (кроме отца, который переживёт вообще всех), значит, теперь подошла её очередь.

Впрочем, Шарлотта совершит в конце жизни чудо – подобно героиням своих книг, счастливо выйдет замуж и даже забеременеет, а так же закончит третий роман. Прочитать «Городок» мне теперь особенно интересно.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “дневник читателя” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments