paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Роман Антонии Байетт "Детская книга" в переводе Татьяны Боровиковой

Романы, списанные с натуры (хотя бы и внутреннего ландшафта) или созданные как скол с «правды» (психологической, социальной, исторической, какой угодно) весьма отличаются от умозрительных придумок и конструкций, хотя бы и рядящихся в «документальный фильм».
Полностью вымышленные (фантазийные, метафорические, «симметричные», «шахматные») книги пишутся в ином агрегатном состоянии в совершенно другой степени остранения (и отстранения).
Это сразу же чувствуется, этого не скрыть, хотя, порой, сложно выразить.

«Детская книга» относится к полностью придуманным, хотя в фантазм, длящийся почти четверть века (с 1895-го по 1914-ый с эпилогом в 1919-м, разделённый Байетт на три части – «три века», золотой, серебряный и свинцовый) очевидно инсталлированы всякие реальные истории и личный опыт – книга явно мыслится автором как итоговая.
Во-первых, возраст.
Во-вторых, такой объём ей уже не поднять: «Детская книга» больше всего напоминает эпос, проходящий разные стадии развития.

Википедия даёт два списка действующих лиц этой книги – придуманные персонажи, группирующиеся вокруг трёх семейств (отцы, матери и многочисленные дети) и настоящие, вроде королевы Виктории и принца Альберта, Оскара Уайльда, многочисленных писателей и художников.
В конце монументального, более чем 800-страничного тома, приведён список благодарностей, включающий упоминания консультантов и монографий, использованных в «Детской книге».
Я к тому, что настоящих исторических личностей Байетт выписывает скупо и тщательно, строго, тогда как придуманные персонажи, двигающие сюжет, а не украшающие его, написаны Байетт размашисто, густыми мазками.

Главных действующих лет здесь примерно три десятка, из-за чего постоянно путаешься кто есть кто (причем едва ли не до самого финала).
Байетт, конечно, подобно Диккенсу, переключает повествование с одного семейства на другое, чередуя их (пока они окончательно не перепутываются), но штука в том, что фантазийный роман – не про людей, а про метафоры и идеи, про овеществленные мысли, поэтому персонажи, которые их должны изображать, не особенно прорисованы.
Такой себе типичнейший стаффаж, заполняющий текстуальное пространство.

Именно это и не позволяет назвать «Детскую книгу» эпосом или сагой, которые группируются вокруг тех или иных родов, фамилий, семей, на себе несущих «мысль семейную» или «мысль народную» – существуя внутри исторических обстоятельств, порой становящихся (как в «Войне и мире») главным действующим лицом.



"Детская книга" Антонии Баетт

"Детская книга" напоминает эпопею, но ей не является, так как эпос (сага, эпопея) идёт от судьбы семьи к судьбе страны, тогда как здесь всё ровно наоборот - есть большая страна, некоторые части которой заселены более, чем плотно.
Как на панорамных триптихах, например, Босха или же любого из Брейгелей, нуждающихся в долгом, мелкоскопическом разглядывании, отнимающем у целого душу.

Сложность «Детской книги» в том, что совершенно невозможно понять какая именно «мысль» (идея, концепт, корневая метафора) двигала писательской рукой.
«Детская книга» – роман отнюдь не универсальный, с одной стороны, и стилистически разнородный, с другой (очень много вкраплений, вставок, историософских и фактологических отступлений, которые Байетт так любит превращать в набор «текстов в тексте» и которые здесь, за исключением пары-другой детских сказок и личных писем, практически отсутствуют) – и, если по мне, то разгадка замысла и есть главная интрига этого густо заселенного, весьма тесного, повествования.

С одной стороны, это история «Музея Виктории и Альберта», внутри которого начинается повествование, когда два мальчика, Джулиан, сын главного смотрителя музея, и Том, сын сказочницы Олив, находят в подвалах музея художника-самоучку, беспризорника Филип, прячущегося в «русской гробнице».
Пока отец Джулиана консультирует маму Тома (сказочнице нужны описания волшебных предметов), мальчики берут Филипа на поруки.
Дальше его определят в гончарную мастерскую гениального гончара Бенедикта Фладда, чтобы и юнец стал великим мастером керамики, а история закрутилась вокруг трех пересекающихся многодетных семейств, в каждом из которых живёт и переживает взросление уйма народа.

Поначалу Байетт подробно прописывает все эти микродвижения, сближающие мальчиков и девочек, попутно фиксируя всякие странные подробности (Филип постоянно занимается онанизмом, Джулиан влюбляется в своих одноклассников, Том, которого насилуют в закрытой спецшколе, становится замкнутым подростком и дружит только с лесником, позже он утопится в Ла-Манше), не получающие особенного развития, как если всякие разные наблюдения накидывают в свободном, суггестивном порядке, а вы уж сами решайте на что обращать внимание, а что игнорировать.

«Детская книга» так называется так как она как бы про детей, которые растут и постепенно взрослеют, параллельно музею, который всё время перестраивается и наполняется новыми экспонатами, но детство переживает ещё и английское общество, ещё только-только вынырнувшее из викторианского младенчества и начинающее ценить, ну, например, ценности «детства» или «прав человека».

Вторая важнейшая тема «Детской книги» – борьба английских женщин за свои права, избирательные, человеческие и какие угодно.
Суфражистки, пройдя период террористической активности (активистки жгли усадьбы, взрывали бомбы, одна из них накинулась на «Венеру с зеркалом» Веласкеса и порезала её ножом) постепенно становятся феминистками.
Самые упорные даже поступают в медицинский, чтобы учиться на хирурга.
Но и эта тема книги петляет, то возникая на поверхности, то уходя под толщу повествовательных вод.

Байетт надо описать (поднять, осветить) слишком много вопросов, из-за чего «Детская книга» превращается в постмодернистский калейдоскоп.
Несмотря на свой почтенный возраст и академическую выучку (а, может быть, именно благодаря им) Байетт – типичнейший постмодернистский автор, вроде Пелевина или Сорокина, вязнущий в осколках деталей.
Кстати, вполне возможно, что именно это объясняет внутреннюю пустоту (к которой я предлагаю относиться не как к оценочной категории, но как к свойству наррации и текста) романа, не способного сфокусироваться на чём-то одном и скачущего из стороны в сторону.

(Важнейшим свойством постмодернизма является, скажем, тематическое расширение, предлагающее читателю дополнительные знания, заложенные в излишествах отступлений, чтобы человек не зря своё время на такой толстенный том тратил. А ещё, к примеру, избыточная детализация историко-культурного фона. Там, где Диккенс в «Лавке древностей» описывает антикварный магазин атмосферным перечислением предметов, лишённых имён собственных и, соответственно какой бы то ни было истории, Байетт разворачивает полки «сносок» и «ссылок», не в состоянии оторваться от бонусов и лишних свойств...)

Потому что есть тут и третья побочная тема (и, следовательно, третья степень отчуждения романного «вещества» от авторской теплокровности), с которой, как объясняла писательница, возник замысел романа.
Байетт обратила внимание на трагические судьбы детей сказочников, которые не были счастливы и, так складывались их биографии, много страдали.

У сказочницы Олив девять детей (плюс двое, умерших в младенчестве, причем не все они от ее мужа – публициста Хамфри, который тоже, кажется, не пропускает ни одной юбки, постоянно осеменяя разных девушек и в пьяном виде замахиваясь на невинность своей дочери, которая окажется не его дочерью (так что никакого инцеста!), но дочерью немецкого кукольника, у которого есть своих два немецких сына.

Они, разумеется, влюбятся в англичанок, так как действие романа упирается в Первую мировую, когда братья и сестры пойдут на фронт и друг на друга.
И тогда вся предвоенная мешпуха с любовями, страданиями, поисками себя и смысла, комплексами и национальными (культурными, историческими, бытовыми) особенностями рухнет в никуда.

Большинство детей Олив и Хамфри, а так же Бэзила, брата Хамфри и его жены-немки Катарины (ещё одно богатое лондонское семейство-куст), как и мальчиков из других семейств, погибнут или лишатся конечностей: свинцовый век похоронит не только кучу мгновенно повзрослевших (или так и оставшихся фундаментальными инфантилами) людей, но и сказки Олив, и кукольные спектакли театральных авангардистов-марионеточников и много ещё чего, поэтому, в пятых, это, конечно, гуманистически-гуманитарная антимилитаристская история.
«Будем как дети» и означает, видимо, отсутствие кровожадности и злобы, изничтожающей человечество на корню.

Там ещё много чего про искусство керамики и ремесёл, про всемирную ярмарку в Париже, куда на время всем шалманом перебираются главные герои, и про историю Германии (Веймарская республика и тонкие намёки на дальнейшую фашизацию страны – так как кукольники живут в Мюнхене, пока ещё цветущим центром декаданса, авангарда и всяческой богемки); и про субкультуру анархистов (в том числе и русских, подрабатывающих учителями у детей Олив и Базэля) и, конечно же, про прерафаэлитов и общество ремёсел, ну, и про несовершенство английской системы образования, и немного про королеву Викторию и наследующего ей любвеобильного Эдуарда, который, впрочем, тоже умирает на страницах книги, тогда как Фабианское общество, членами которого оказывается подавляющее число героев «Детской книги», только растёт, разветвляется и укрепляет своё влияние.

А ещё все постоянно дешифруют Шекспира, ставят спектакли по его пьесам в летнем лагере, пишут друг другу письма, ходят в театр и много едят. Байетт часто и очень нелогично начинает перечислять что именно поедают её персонажи.

Она, разумеется, тщательно подготовилась к воссозданию «широкой панорамы английской жизни рубежа веков», перелопатила груды и груды книг, а так же всевозможных источников (чуть ли не по-солженицынски создавая беглые коллажи из газетных сообщений), но, при этом, извлекала из подшивок и воспоминаний второстепенные, никак не согласованные, не согласующиеся между собой детали.

Мозаика «Детской книги» оказывается разбалансированной и не хочет складываться в единство – и это снова не оценочные категории, но свойство романной композиции, задуманной как пасьянс, которому, вроде как, следует обязательно сложиться и которая начинает спорить со своей собственной природой.

Подобные эффекты возникают подчас в беседе с человеком непонятной этиологии, логика которого сокрыта или ускользает. В первом приближении, ты как бы понимаешь, что человек говорит, однако, аргументация его приблизительна и будто бы наживулена.
Там в голове не каша, но иной порядок мироустройства – слишком чужой.
Может быть, слишком женский. Может быть, слишком английский. Или, по-писательски, замороченный-перемороченный, так как в совокупности всех этих акторов, актеров и исторических событий, становится очевидным: Байетт замахивается на походную модель «Войны и мира», где «мировой дух» движет целыми народами, и, значит, судьбами отдельных щепок и пешек.

Но «Войны и мира» не может быть без второго тома.
Не для того, чтобы отделить твердь от воды, а быт от катаклизмов – просто у каждой причины есть свои следствия и они имеют свойство расходиться всевозрастающими кругами.
Чем больше персонажей – тем больше последствий. И, значит, кругов. Чтобы соединить все концы и все начала необходимо переходить на скороговорку, начинать бить чечётку или читать рэп.
Даже большие временные промежутки в несколько лет, в чёрные дыры которых всасываются самые кратковременные судьбы, не снимают ощущения скученности и мельтешни.
Байетт – автор опытный и знает, что делать, значит, замысел её и был ровно таким: показать тесноту исторических рядов, идущих на смену друг другу с какой-то арифметической прогрессией.

Из-за чего начинаешь думать про сегодняшние времена, ведь Байетт не зря городила викторианский огород – не ради же самого этого стилизованного викторианского огорода: даже в «Обладать», где Байетт создает корпус поэтических текстов и переписки (!) забытого викторианского гения, она не погружается целиком в историю, но постоянно вытаскивает её в современность, рассказывая про поиски и любовные отношения двух современных учёных-филологов, на этого викторианского поэта положившего свои жизни. Что, как мне сейчас кажется, является оммажем «Бумагам Асперна» Генри Джеймса.

Даже в этих беглых заметках меня постоянно уводит в сторону.
Мне хочется, например, сгруппироваться на истории семьи музейного хранителя офицера Проспера Кейна (и, соответственно, на затейливых извивах развития музея V&A), но под руку лезут сказки Олив, которые она сочиняла каждому своему ребенку, развивая их в течении всей детской жизни.

Видимо, для того, чтобы одной такой сказкой (все-таки, в «Морфо-Евгении» сказки у Байетт вышли более цельными, яркими и увлекательными), положенной в основу кукольно-драматической феерии, отнять жизнь у собственного сына.

По предыдущим книгам Антонии Байетт я решил, что главные кунштюки её заключены в фабульном целом – то, как она придумывает и конструирует сюжетное целое, вкрапляя в него всяческие придумки и находки, из-за чего замысел раскрывается (может раскрыться) лишь в самом финале, когда возникает возможность окинуть взглядом всё это панорамное целое.

Так вот в «Детской книге» (способной так же называться «Женской книгой» или же «Музейной книгой», или же «Гончарной книгой», ну, или же «Книгой сказок», кукол, чего угодно) части оказываются больше целого.
Обычно, вляпываясь в толстые книги (с возрастом начинаешь ценить их всё больше и больше, все сильней и сильней ощущая «синдром отмены» и отвыкания), переживаешь, что сорванный финал обессмысливает весь напряжённо пройденный путь.

«Детская книга» Байетт (видимо, от избытка приложенных сил, превращённых в витрину писательского мастерства, бесконечного в своей изощрённости, но плохо переведённого на русский) впадает в прямо противоположную крайность. После прочтения она начинает казаться планом-конспектом, пунктирной заявкой на многотомную мыльную эпопею практически бесконечной протяжённости, от которой остался лишь 800-страничное либретто.

И, пожалуй, название «Бесконечная книга» – лучше всего бы соответствовало авторскому замыслу, так и оставшемуся для меня сокрытым. Тоже надо суметь.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “проза” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments