paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Частная история": выставка из коллекции Виктора Новичкова в Челябинском музее изобразительных иск-в

В идее привезти в город обратно картины местных мастеров есть некоторая степень тавтологии.
Виктор Новичков давно живёт в Москве и в Израиле, а челябинскую часть своего собрания показывает в Челябинске. Считается, что в Тулу со своим самоваром не ездят, вроде как глупо. С другой стороны, как же тогда показать то, что люди вокруг себя видят, но не замечают?

Открытия (не только коллекционерские, но и, скажем, творческие или научные) оказываются вводом в обиход старых данных – того, что существовало уже вокруг в непроявленном виде.
Само значение слова «открытие» именно как процесса извлечения, означает ещё и самое крутое вскрытие приёма, охватывающее максимальное количество людей, связанно именно с всеобщностью (из-за чего так важны и проникновенны, например, «поведенческие тексты» Лидии Гинзбург, способные объединить практически все и всех) и заурядностью. Не поддаётся переводу (никуда, ни во что), во-первых, всегда всё самое важное, а, во-вторых, самое очевидное – то, что опускается (пропускается, игнорится) нашим восприятием как единственно возможная данность.

Новичкову удалось самое сложное и высшепилотажное – коллекция, показываемая теперь в Челябинском музее искусств, открывает и задаёт новое направление. Сегодня она берёт и включает в себя то, что вчера ещё было совершенно никому не нужно и делает всё это очевидной ценностью.
Картины, рисунки и гравюры советских модернистов, живших и живущих на Южном Урале всегда были для нас, аборигенов, естественной средой обитания. Неслучайно роскошный каталог оформлен скульптурным фризом Дворца пионеров им. Крупской и эскизами, к сожалению, ныне уже не существующих, росписей ресторана «Уральские пельмени».

Байка о том, как Георгий Костаки спас одну из картин Ольги Розановой, которой правообладатели закрывали выбитую форточку (или история леонардовского «Святого Иеронима» из Ватикана), ровно о том же самом – что же должно произойти внутри культурной оптики определённой (в данном случае, нашей) эпохи, чтобы возник человек, способный окружить данность тройными скобками отчуждения?



Премьера "Частной истории"

Понятно, что эпоха модернизма (и противостояния официального искусства с нонконформизмом, для Челябинска, впрочем, не слишком актуальная) закончилась, явив дополнительный повод для собирания того, что более уже не производится. Собственно, любой (нынешний тоже) музейный бум ровно о том же самом – у нас была великая эпоха, она завершилась, «тогда считать мы стали раны, товарищей считать», подводя итоги и закругляясь.

Но город-то не закончился и жизнь продолжается: художники, многие из которых почли вернисаж, работают, то есть, горшочек продолжает варить.
Однако, нынешняя каша его находится по эту сторону прозрачного стекла, тогда как Новичков собрал в выставочном зале на Площади Революции, фрагменты отчалившей эпохи. То, что на своей собственной льдине и уже плывёт в вечности.

Их было много на челне, но в будущее взяли не всех и всё – частный коллекционер – избиратель по определению, в отличие от музеев он не способен (за редкими мегаломанскими исключениями) реконструировать весь контекст, исторический или культурный; задачи его иные – создание кокона и собственной внутренней среды (собственности), возникающей при переходе из количества в качество и наоборот.

Между «качеством» и «количеством» – всегда сложная диалектика, поэтому как-то радостно, что Новичков и тут не споткнулся: контекст «частной истории» (у выставки крайне ёмкое, удачное, при всей своей простоте, название) выстраивался с помощью точности выбора, снайперских выстрелов, из-за чего собрание начало производить какое-то новое качество – эстетическое, культурное, эмоциональное.

Экспозиция получилась именно об этом – про то, как на территории выставочного зала Музея искусств почти из ничего, «из бедного невежества былого», возникает территория нормы.
Не только из-за того, что частник крайне щепетильно подошёл к развеске (она не хронологическая и не жанровая) и оформлению работ, которого (оформления, разумеется) практически не видно.
Но ещё и оттого, что на территории частной жизни вся эта сермяжная социалистическая реальность «заводов, газет, пароходов», уверенно плывущих в коммунистическое будущее, становится отвлечённым семиотическим аттракционом, кадрилью визуальных знаков. Хотя и размещенной в помещениях, где обычно выставляется каслинское литьё да златоустовская гравюра.

Это же только кажется, что всё складывается стихийно да как бы случайно, но чёткий замысел, между тем, в том, что самый большой пул работ на этой выставке относится к творчеству Николая Русакова (1888 – 1941), которого и числят прародителем челябинской арт-сцены.
Не знаю, что там у Новичкова осталось в закромах, но на выставку коллекционер вытащил десять пряно-экзотических, ориентальных работ (акварелей на бумаге и масло на холсте), привезённых Русаковым из восточных путешествий. Они-то всё здесь и определяют.

Никто, кстати, точно не знает, ездил ли Русаков, арестованный перед самой войной и убитый за шпионаж в 1941-м, в Китай и Иран.
Его экзальтированные бродячие цирюльники, дервиши с бубнами и завсегдатаи опиумных притонов Шанхая (забавно, конечно, видеть колоритных азиатских наркоманов на огромных билбордах в самом центре родного города), кули, несущие китаянок с бумажными веерами и обнажённые танцовщицы, мускулистые юноши и томные мальчики, не говоря уже о женщинах с корзинами на головах и одиноком убитом рикше, выглядят раскрашенными кадрами немого, чёрно-белого нуара.
Очень уж они демонстративно инаковы и хрестоматийно декоративны – в духе типичной грёзы о чужих местах возле тёплых морей: Русаков легко мог сделать их с натуры собственной мысли или с каких-нибудь почтовых открыток – настолько завершённо они скадрированы.

Но именно этот, отнюдь не лёгкий, налёт визионерства, задаёт всей экспозиции демонстративный утопический план, внутри которого социалистический энтузиазм и вечное строительство узкоколейки обращается в дурман ещё одной, отныне совершенно необязательной, грёзы.
Помимо этого, "дремотная Азия" Русакова ещё и про эйдос нашего места, возникшего по ходу караванного пути, да таким же, вплоть до нынешних времён, и оставшегося.
Тотальная южная нега и дрёма в духе "туркестанского авангарда" (нынешная московская выставка авангардистских сокровищ из Нукуса приблизительно о том же самом вышивании геополитики поверх общественного строя), лежащая внутри родовой травмы челябинского искусства, закономерны так же, как то, что первым фильмом в истории стало "Прибытие поезда": дремлет что угодно, но только не архетипическая сущность.

Помещения выставочных залов вытянуты в долгий проход, на одном конце которого висят тропические фрукты Русакова, а край другого полюса держит монументальная живописная фреска Константина Фокина, посвящённая казни Степана Разина.
В мятежнике, стоящем на плахе Лобного места, Фокин узнаваемо изобразил себя, возвышаясь в центре площади, плотно заселённой многоголовой толпой.

Голова Степана Разина держит не только мощное историческое полотно, но и всю экспозицию, простреливая её насквозь и задавая, таким образом, внутреннюю (у Русакова-то она внешняя, атмосферная, тогда как у Фокина психологическая, нутряная) логику развития выставки как текста.
Человек, взглянувший в глаза Степану Разину, который, на самом деле, наш современник Константин Фокин, далее плывёт по выставке уже как автор своего собственного, персонального высказывания - отныне это он, случайный зритель, пойман и зашит внутри рассказа.

А если соглядатаев много? Примерно такое же тесное, многоголовое тело как у Фокина на изображённой им Красной площади, случилось на вернисаже у Площади Революции, растянувшемся между двух широкоформатных доминант – Фокина и Русакова для того, чтобы оказаться на территории очищенной от визуального и идеологического мусора, внутри идеализированного образа родного города.
Идеализированного, во-первых, потому что он здесь присутствует в виде лучших изображений лучших своих художников (у Новичкова глаз – алмаз и проходных работ в коллекции нет).
А, во-вторых, люди, идущие в музей на странную, ни на что не похожую выставку, не просто авангард Челябинска, но и лучшая его часть, концентрат и дистиллят, в таких количествах никогда не встречающийся в естественном виде.
Это такое крайне замысловатое, но очень мощное признание любви своей малой родине и готовность поместить её в центр собственной идентификации, что становится жарко как на Суматре или в Нетании.

И если возникают претензии к качеству этой самой квинтэссенции, то это уже не про коллекцию и не про посетителей музея, но про страну, которая нас вскормила: у советских – собственная гордость и если культура лепится «из того, что было», да, валялось под ногами, то у нас точно не Ватикан, где композиции Леонардо да Винчи используются вместо столешницы.

Зато наши, уральские, грёзы, являющиеся продолжением климатического и экологического неблагополучия, гораздо отчаяннее и плотней.
Да так, что не перепрыгнешь, где бы ты ни был, и не отступишься.

Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, выставки
Subscribe

Posts from This Journal “выставки” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments