paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви" Макса Бирбома. "Kolonna Publication", 2016

Типичная драма абсурда с ситуацией, продолжающей логику отступления от «правды жизни», решена в эстетско-декадентском стиле с тщательно отшлифованными ритмом и интонациями.
Из-за чего «Зулейка Добсон» начинает напоминать не Оскара Уайльда (хотя Макс Бирбом и любит перечислять женские украшения и драгоценные камни), но Михаила Булгакова с его рафинированной, точечно расписанной иронически-фантастической мизантропией.

Сюзан Зонтаг именно «Зулейкой Добсон» открывает список вещей и явлений, которые следует отнести к кэмпу (дальше последовали светильники от Тиффани, «Саграда Фамилия» Гауди и, например, оперы Беллини или Рихарда Штрауса) – чему-то чрезмерному и эстетически засахаренному: почти весь декаданс, почти всё ар нуво подпадает под эти описания, в которых, кстати, на русский взгляд, существует масса несостыковок, так как, описывая кэмп, Зонтаг создаёт ещё одну «Энциклопедию китайского императора», принципиально ассиметричную разомкнутую в бесконечность.

Так, назначая кэмпом не только «порнофильмы, увиденные без вожделения» (чем это отличается от упоминаемых у Борхеса животных, «издалека кажущихся мухами»?), но и экспериментальные (штучные, тупиковые) вещи, типа творений Гауди, ближе к финалу своего блистательного и отважного эссе, Зонтаг корректирует позицию.

«Всё, что оригинально противоречивым или бесстрастным образом – не Кэмп. Также ничто не может быть Кэмпом, если оно не кажется порождённым неукротимой, фактически неуправляемой чувствительностью. Без страсти получается лишь псевдо-Кэмп, который лишь декоративен, безопасен, одним словом, элегантен».

Да и вообще, вот что выходит, когда за методологию искусствоведения берётся писатель, интуицией подменяя чёткость: «Некоторое произведение искусства может быть достаточно близким к Кэмпу, но так и не стать им, будучи слишком удачным. Фильмы Эйзенштейна навряд ли Кэмп, несмотря на все их преувеличения: они слишком удачны (драматически), без малейшей натяжки. Если бы они были немножко больше «чересчур», они были бы отличнейшим Кэмпом – в частности «Иван Грозный», первый и второй фильм. То же самое относится и к рисункам и картинам Блейка, бредовым и манерным. Они не становятся Кэмпом, хотя ар нуво, заражённое Блейком, уже Кэмп».

Вполне возможно, Зонтаг нарочно создала в 1964-м году такую повышенно суггестивную конструкцию, чтобы её, затем толковали.
Ведь даже из приведённых выписок непонятно, почему именно «Зулейка Добсон» открывает перечисление артефактов – из-за того, что она выполнена без страсти (автора ее, Макса Бирбома вспоминают, кстати, образцовым асексуалом), излишне элегантна или в ней наличествуют драматургические натяжки?

Я их, честно говоря, не заметил, несмотря на то, что интрига «Оксфордской истории любви» весьма прямолинейна, но развивается она поступательно и непреклонно, оставляя радость неожиданностей и открытый совершенно другим элементам и уровням текста. Как бы то ни было, но проходная реплика Сюзан Зонтаг сделала крайне много для новой волны интереса к этой милой и крайне традиционной (как это очевидно теперь выглядит на фоне внимательно прочитанных Диккенса, Остен и всех сестёр Бронте с их особенным, экспрессивно-карикатурным реализмом) книге 1911-го года.
Исполненной в том самом стиле, который теперь, после вудхаусовских Вустера и Дживса, всех этих многочисленных персонажей Ивлина Во, серии романов Эдварда Фредерика Бенсона про мисс Мапп и Люсию (вот кого надо переводить сразу же после «Зулейки», причём не только книгу, но и сериал) мы теперь так любим.



Зулейка Добсон Макса Бирбома

Зонтаг, описывая свойства кэмпа, оговаривает своё восприятие тех или иных явлений, проявлениями и производными от исторического и культурного контекста, меняющего оптику потребителя. Думаю, что какие-то артефакты, сильно зависимые от вкусовых моментов (оперы Рихарда Штрауса, уточняет Зонтаг, но не Вагнера), поглощённые и переваренные культурой, перестают восприниматься как рядовые и единичные. И наоборот – архитектура Гауди выглядит теперь частью масскультовой инфраструктуры, а брежневский модернизм начинает цениться сильнее массовой застройки эпохи модерна.

Так и с книгами. Единственный роман знаменитого английского карикатуриста приходит в Россию сто лет спустя после публикации на родине в статусе странного шедевра. Я всё время пытался определить, что он мне всё время напоминает. А сделать это нужно было обязательно, чтобы нейтрализовать внутреннюю неопределённость: «Зулейка Добсон» - обаятельный и крайне уютный кунштюк, восприятие которого во многом зависит от правильности настроя. Зонтаг, кстати, с этим совершенно не помогает, задавая ненужную предвзятость.

Правильнее всего исходить из имманентных свойств творчества Бирбома. Я нашёл в сети снимки его рисунков – они выполнены в той же подробной, гипертрофированной манере, что и роман о роковой женщине вамп, исполнительнице фокусов, которая, случайно приехав к дедушке-ректору, вызвала эпидемию самоубийств из влюблённых в неё студентов и аспирантов одного из оксфордских колледжей. Более всего Зулейка, влюбившая в себя, капельно-воздушным способом, сначала Герцога, а затем и всё его окружение, напоминает инфернальных героинь Достоевского с неприкаянной харизмой.

Кажется, что она питается чужой любовью примерно так же, как вампиры питаются кровью – Зюлейка раздувается от всех этих случаев чужого поклонения, становится мощнее и монументальней. Эффектная финальная точка: доведя до разорения целый колледж, Зюлейка совершенно логично отправляется в Кембридж как и положено ярко раскрашенной мультяшке.
Зулейка Добсон и есть такая забубенная декадентская анимация, раскадрованная в 24 главы.
Условность её детально прописана и поэтому твёрдо стоит на своих ногах, дважды чужие контексты (другая эпоха в другой стране) давно не считываются, из-за чего абсурдность происходящего утрачивается.

Литературные параллели с русскими текстами кажутся очевидными: из моего читательского опыта ближе всего к книге Бирбома стоят тщательно сконструированные романы Константина Вагинова, а немного подальше – проза Леонида Добычина или Зигмунда Кржжановского, существующая для немногих любителей как бы в тени большой литературы.
Тут даже упомянутый выше Булгаков уже более чем тенденциозен и, значит, широк – «Зулейка» проходит по разряду стилизаций не от того, что она пристально копирует какие-то первоисточники, но от того, что больше всего текст этот озабочен своими стилистическими гумусами.
Она, кстати, так и воздействует – через голову как изощрённая умственная игра и через них – как текстуальная физиология, превосходно схваченная сначала автором, а затем и его переводчиком Николаем Никифоровым.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments