paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Роман с кокаином" М. Агеева (журнал "Родник", 1989, № 6 -11)

Проститутки – одно из самых часто употребляемых понятий романа: к ним гимназист Вадим Масленников постоянно наведывается, одна из них заражает его триппером.
Проститутки постоянно встречаются Вадиму во время его бесцельных кружений по городу, такое ощущение, что практически вся Москва (действие книги происходит в промежутке между 1913-ым и 1919-м, хотя важнейшие исторические события – начало Первой мировой и большевистский переворот – упоминаются в проброс) заселена шлюхами.

Отношения Вадима с женщинами, впрочем, жрицами продажной любви не исчерпываются. Гимназист живёт со старой нянечкой и не менее старой, истошно презираемой мамой.
И нет Масленникову большего позора, чем когда сторонние люди (случайные, но мнением которых он дорожит) видят его с мамой – когда она приносит ему деньги в гимназию или встречает его на улице. Вадим дважды отмораживается и глумливо отгоняет мать от себя.

Кажется, что центр «Романа с кокаином» – не то, что в нём происходит, но напрямую неназванные исторические процессы, сломавшие стране хребет примерно так же, как кокаин сгубил Вадима.
Моральный упадок, тотальное декадентство, изворотливый и извращённый патриотизм, а так же «увлечение революционной фразой» заставляют людей действовать так, будто бы они живут один день и завтра не наступит никогда – одна из самых сильных эмоций, вызываемых этим текстом связана с тем, как легко и необдуманно его персонажи совершают необдуманные поступки, чреватые тотальной переменой участи.

Поэтому соблазнительно и крайне легко прочитать «Роман с кокаином» как развёрнутую аллегорию отношений России со своими гражданами – ну, и наоборот: то как жители Серебряного века подталкивают свою страну в самоубийственную петлю (на последних страницах романа Вадиму снится, что мать повесилась, из-за чего он бежит в знакомый подъезд – но не в свою квартиру, а за новой дозой).

Хотя вряд ли автор книги имел ввиду что-то такое особенное – текст, затейливо простроенный на многих уровнях, замкнут сам на себя и свои технические, технологические задачи и не имеет вывода во вне. Легенда долгое время приписывала авторство «Романа с кокаином» Набокову, для которого ажурные и головокружительные игровые конструкции – средство, но не цель.
В этом смысле задачи у «М. Агеева» совершенно иные, упрощённые (в духе изысканного и декадентского, но, всё-таки, физиологического очерка) а текст струится в совершенно ином, нежели у Набокова, агрегатном состоянии, отрицающем широту и простор. Правильнее всего книгу «М. Агеева» сравнивать с тем, что делал Вагинов, до блеска и самодостаточности полировавший свои, никуда не ведущие, фрагменты. Таков особый вид таланта – локального и небольшого, но глубокого и оригинального.



Роман с кокаином

Понятно, впрочем, почему книгу Марка Леви так долго приписывали Набокову – она, состоящая из набора самодостаточных новелл-мизансцен, последовательно вытекающих одна из другой и неожиданно закольцованных, идеально просчитана на всех своих уровнях – от общего целого до каждого абзаца, написанного человеком внимательным, наблюдательным и крайне точно формулирующим.

Для описания "падения" Вадима Масленникова, Леви безошибочно отбирает весьма характерные и характерные эпизоды, понятные и максимально прочувствованные каждым. От архетипической вины перед родителями, которым мы все неизбывно должны, из-за чего комплекс вины с возрастом лишь нарастает до законов поведения в школьном сообществе, от сексуальной осечки, внедряющей страх неудач до внутренних, тонких и точных интеллектуальных реакций (размышлений) на всякие страшные экзистенциальные темы.

Даже когда Вадим, в явно завиральном дискурсе, избыточно теоретизирует о разнице мужского и женского (у мужчин чувственное и духовное разъято, у женщин, напротив, слито в единую стихию) или же о том, почему благородные порывы всегда оборачиваются своей прямой противоположностью и провоцируют приступы гнева (подлости, низости) с примерами из своей театрально-зрительской практики, автору и его персонажу веришь – настолько чётко и наглядно Вадим самооправдывается.
Не говоря уже об изысканных пейзажных зарисовках, состоящих из свежайших метафор, не говоря уже об отборе сюжетных поворотов и простых, но весьма уместных композиционных решениях (отношения с девушкой Соней обрываются её письмом, рукопись наркоманских записок обрывается в месте штопорообразного падения Масленникова и тд).

За всеми этими поразительными достижениями вкуса и точности (сложно кого-нибудь поставить рядом) возникает фигура автора, умного и много понимающего о жизни, много чего испытавшего и изведавшего, ибо такие формулы и формулировки лабораторным опытом не даются.
Безупречные тропы, все эти метафоры и блестящие во всех смыслах сравнения, которые хочется смаковать и визуализировать, неожиданно входят в противоречие с тоскливой и обречённой интонацией книги.
Выдающийся ум, от лица которого ведётся повествование, оказывается безвыходно зажат бытом, отсутствием перспектив, а, главное, изначальной своей выхолощенностью и пустотой, оборачивающихся цинизмом и эгоизмом.

Казалось бы, что человек, способный фундаментально прозревать «суть вещей», людей и событий не может быть таким бессмысленным и никчёмным.
«Правда жизни» его проникает внутрь читателя какой-то концентрированной депрессией – если и есть в «Романе с кокаином» какая-то сверхзадача – то она, сугубо техническая, в передаче зарождающейся хронической тоски, всё сильней и сильней подгоняемой психотропными ускорителями.

«Точнее говоря, если первое время кокаин способствовал чёткости и остроте сознания, то теперь он причиняет спутанность мыслей при беспокойстве, доходящим до галлюцинаций. Таким образом, прибегая к кокаину теперь, он постоянно надеется возбудить в себе те первые ощущения, которые когда-то кокаин ему дал, однако, каждый раз с отчаяньем убеждается, что ощущения эти ни при какой дозе больше не возникают… Масленников продолжает прибегать к кокаину, хотя и знает заранее, что ничего, кроме дикого отчаянья, он уже возбудить в нём не может…»

Набоков не мог написать этого текста ещё и оттого, что, несмотря на вопиющую виртуозность, рука автора ещё не поставлена как того можно было ожидать от столь зрелого, и даже перезрелого содержания.
В синтаксисе «М. Агеева» много лишнего, ритм постоянно срывается или, точнее, размывается до состояния подмалевка, всё это – вполне естественные «болезни роста», сопровождающие дебютанта любой степени талантливости. Конечно, у другого прозаика подобные шероховатости, напоминающие тёмные места прустовских переводов, выглядели бы безусловной отличительной чертой, однако, «М. Агеев» задаёт своими содержательными элементами заоблачный уровень шедевра, в котором безупречным должно быть всё.
Тем более, что Сирин к тем годам писал уже без каких бы то ни было свидетельств работы.

А ведь, помимо «Романа с кокаином», Марк Леви опубликовал только «Паршивый народ», один небольшой рассказ, входивший в так и ненаписанный цикл о «людях в советской Москве».
О нём и других своих планах он рассказывает в письмах из Константинополя 1934 года Николаю Оцупу (опубликовано в «Новом литературном обозрении», № 24, 1997 и всепонимающий стиль их вполне конгениален языку «Романа с кокаином»): «Печатать-же отрывок из «Козаков», которые начал писать прошлой зимой, по болезни прервал, и начну опять писать не раньше 2-х месяцев – не выйдет – на них мне нужен год. Может, конечно, статься, что всё пойдёт быстрее, чем думаю – не загадываю, боюсь, боюсь даже думать: – хочу рассчитывать на худшее, на самое безысходное, – там самым даю возможность хорошему прийти неожиданно. Посмотрим. Относительно планов – всего не скажешь, их много. Может быть, даже «Казаков» брошу, начну писать другую вещь, которую задумал этим летом. В ней уже люди живут будто в моей комнате, знаю их – и несмотря на это – люблю, жаль отпустить их; – однако ж, и «Казаки» соблазняют: хорошая эпоха – 1919-ый год, а конец эффектный – барышни будут плакать. И это всё, что касается моих планов…»

Которым не суждено было сбыться. Из Константинополя Леви, имевший парагвайское гражданство, переехал в Париж. Потом преподавал в Лозанне, в начале Второй мировой вернулся в Стамбул. Немного б конкретики и можно было бы делать блокбастер.
Умер Леви в Ереване, дожив до 73-го года (на фоточке в Википедии Марк Лазаревич глумливо читает журнал «Партийная жизнь»), то есть, до 74 лет. Значит, дело действительно не в кокаине, но в превратностях метода и биографии: «М. Агеев», примерно так же, как «Вадим Масленников» оказываются одной из потенциальных возможностей, которые можно прожить, а можно лишь надкусить, да отбросить. Выбросить.

Ну, а если кокаин тут не при чём, то и к родине любовь в этом месте искать бесполезно.

Locations of visitors to this page

Максимум биографических подробностей о Марке Лазаревиче Леви (Левине) тут: http://magazines.russ.ru/druzhba/2000/4/eho.html
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “проза” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments