paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Грозовой перевал" Эмилии Бронте в переводе Надежды Вольпин

Роман Эмили закончила за год до своей смерти и, по сути, это аллегорическая хроника её угасания и сопутствующих лихорадке фантазмов, только и способных облегчить участь умирающей: в грёзы, которые могут быть не только сладкими, но и жуткими, важно уметь уходить, чтобы забыть про собственную обречённость, нависающую трагическим роком над каждым мгновением существования.

Болезнь мучительна, скоротечна и неизбывна – лёгкость, с какой лихорадка, одного за другим, пожирает героев «Грозового перевала» идеально накладывается на жизнь и судьбу семейства Бронте, практически подчистую выкошенного весьма романтическим туберкулёзом.
Эмили, правда, пережила двух младших сестёр, смертельно простудившись на похоронах своего брата, доконавшего себя алкоголем и наркотиками (по иронии судьбы, ему, бесплодному, здоровья было отпущено намного больше, чем гениальным и хрупким сёстрам, всю свою жизнь молившимся за самого, как им поначалу казалось, талантливого из всех Бронте), чтобы своим уходом подорвать остатки здоровья Энн, умершей вслед за Эмили.
Шарлотта переживёт сестёр всего-то лет на пять-шесть, единственная из них выйдет замуж и дождётся зарождения литературной славы.

В сжатом и концентрированном виде «Грозовой перевал» обобщает биографию семейства, окончательно загустевая в неправдоподобном образе Хитклифа, главного героя, весьма и последовательно странного в постоянной жестокости и не менее регулярной искренности.
Злой гений, системно и без какой бы то ни было усталости выполняющий роль «бога из машины», постоянно усложняющего обстоятельства десятков людей, от не зависящих и способного на любовные ласки с умершей возлюбленной (эксгумация любимой и ласки с призраками явно перешли в «Грозовой перевал» из готической литературы) выглядит явным конструктом – неправдоподобной условностью, имеющей сугубо символическое наполнение и технические функции главного толкателя сюжета.

Для меня очевидно, что в образе злого гения Хитклифа, единственного персонажа, оказывающегося в центре повествования, (несмотря на то, что, вроде как, есть более существенные герои, с которыми читатель должен себя идентифицировать, все они рассыпаны по полям, причём как в переносном, так и прямом смысле, если учесть постоянные прогулки по вересковым пустошам, завораживающим не только читателей, но и автора с её персонажами) Эмили изобразила себя, изувеченную изнутри смертельным недугом, переродившим не только ткани её организма, но и структуру сознания.



Грозовой перевал и Роман с кокаином

Только учитывая это, можно объяснить отчего в центр книги помещён «портрет», непрерывно поставляющий на сцену очередные, мало чем объяснимые, порции зла. Вроде бы, европейский роман должен базироваться на идентификации в главным героем, но поди и попробуй соотнестись с Хитклифом, постоянно брызжущим ядом ненависти и мизантропии, мизогении и всяческой ксенофобии.
Тем не менее, именно он, а не все эти многочисленные персонажи, подобно мотылькам, несущиеся на него, как на огонь, чтобы, опалив крылья, угаснуть, оказываются главным интересом этого всё время становящегося текста, обрывающегося смертью Хитклифа, столь похожей на самоубийство.
Точнее, на самоумор – увлечённый сношениями с призраком умершей возлюбленной, злой гений Грозового перевала впадает в нервическую лихорадку, перестаёт есть, дичает и ведёт себя всё менее и менее адекватно – совсем уже не по-человечески.

Его Эмили писала явно с себя и с тем потаённых черт душевной изнанки (если женская часть мужской души – анима, то как назвать мужеские черты в душе хрупкой ундины, дожившей лишь до своего тридцатилетия?), такая же твёрдая, замкнутая, необщительная и одарённая повышенной мистической чуткостью.
Упорная и упёртая до полной гибели всерьёз, Эмили, как и её жутковатая агония (до самого последнего дня больная отказывалась встречаться с врачами и принимать лекарства) подробно описана в письмах Шарлотты.

«Сильнее, чем мужчина, проще, чем дитя – её характер был не схож ни с кем. Ужасно было то, что она, полная участия к другим, не щадила саму себя, дух её оставался непреклонен к желаниям плоти: от дрожащих рук, от лишившихся сил членов, от потухших глаз он требовал того же, что они исполняли, когда были здоровы. Присутствовать при этом, быть свидетельницей и не осмеливаться протестовать – вот боль, которую не передать словами…»

Элизабет Гаскелл, первый биограф сестёр Бронте, итожит: «Как бы там ни было, Эмили до самого последнего мига держалась своих привычек и независимости. Она никому не позволяла ухаживать за собой. Любая попытка нарушать этот запрет возрождала в ней прежний суровый дух противоречия».

Оттого-то «Грозовой перевал» и похож на наркотический транс, что первоочередное здесь – мука, душевная и телесная, выраженная в сюжете, определённой направленности, а не наоборот, как это обычно бывает. Выпуская роман вторым изданием, Шарлотта констатирует его особенность и его силу: «…читателю нигде не даётся возможность получить беспримесное удовольствие – каждый солнечный луч пробивается сквозь чёрную завесу грозовых облаков, каждая страница заряжена каким-то нравственным электричеством; и сама писательница ни о чём подобном не ведает, ничто не может заставить её понять…»

И, если учесть, что всё происходящее на двух соседских хуторах, затерянных в лесах среди гор и вересковых пустошей, есть развёртка внутреннего авторского состояния, станет понятной одержимость всех участников драмы, уже очень скоро становящейся неостановимой трагедией, друг дружкой и этим заповедными и замкнутыми местами, вырваться из которых невозможно.
Тем более, что опус Эмили напрочь, вроде бы, лишённый «социальной проблематики» (классовое неравенство не мешает двоюродным родственникам любить друг друга до самой смерти) и погружён в извивы и лабиринты личных отношений, замешанных на чувстве и долге, ответственности, гордости и предубеждениях, становящихся роковыми – современный человек обладает лекарством не только от туберкулёза, но и «тягот рока», вызываемых ограниченностью гносеологического горизонта (разумеется, я только мыслящих людей имею ввиду).

Это, конечно, удивительное чудо для 1847-го и громадная потеря писателя, так и не выразившего даже малую толику своих талантов (это, впрочем, касается и остальных сестёр Бронте, чья несовершенная физиология, помноженная на замкнутый образ существования, с одной стороны, чуть ли не насильно бросала их на литературу как единственную возможность грезить наяву и с широко открытыми глазами, а, с другой, канализировала лихорадку и разрушение организма в мощные фабульные штуки).
«Если бы Эмили осталась жива, её ум вырос бы, как растут мощные деревья: ствол становится прямым, широким, а зрелые плоды обладают куда большей сладостью, напоённые солнечным светом. Но этому могли способствовать только время и жизненный опыт; что же касается интеллектуального влияния других людей, то она была ему неподвластна…»

Увлечение, с каким читатель следит за быстротечным развитием сюжета (пару ночей провел, глотая главу за главой, а перед финалом сам чуть не простыл, постоянно обращая на изменение собственного сознания, заставляющего производить несвойственные мне действия), равно лихорадке, пожирающей тело Эмили, из-за чего правильнее было бы сравнить «Грозовой перевал» не с книгами Остин или Диккенса (хотя его «Наш общий друг» кажется мне примером точно такого же текстуального выражения «грозовой тучи», накопленной незадолго до смерти и выраженной в традиционных нарративных структурах), но, например, с «Исповедью англичанина, употребляющего опиум» Томаса де Квинси.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

Posts from This Journal “дневник читателя” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments