paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Избранные из "Сравнительных жизнеописаний" Плутарха в двух томах

Чем старше текст, тем сильнее редукция – тем сильнее неважное стирается, уходит (проходит мимо сознания), какие-то реалии, понятные современникам, но теперь совершенно не считываемые для того, чтобы осталось только самое важное.

Человеческая природа не меняется и, как написал однажды Бродский, всерьёз же можно говорить только об истории костюма: человеческие типы, описываемые Плутархом вполне узнаваемы ещё и оттого, что именно греческая и римская история, которые подаются им в сравнении (жизнеописания оттого и называются сравнительными, что все древние мужи даются необязательными парами, причём именно греки подвёрстываются к более близким и понятным для писателя римлянам, а не наоборот – так что римские руководители, в конечном счёте, образуют почти непрерывную цепь, максимально приближенную к годам жизни Плутарха, тогда как греки для него – почти всегда академический пример доблести или коварства (жестокости или благородства), взятый из анналов), задают стандарты, внутри которых мы существуем и сегодня.

Дело не только в вокабуляре (вот я написал «взятый из анналов», не задумываясь о том, что это понятие как раз оттуда, что все эти многочисленные слова, которыми мы пользуемся (от тирана и демократии до олигарха и, скажем, цензора, проверяющего вообще-то состояние боевых коней) и не в римском праве, но в формах, опробованных впервые – социально-общественных, культурных, литературных, бытовых. Всегда кто-то применяет какие-то новинки первым, разрабатывает их и внедряет.
Мы берём эти явления и понятия почти как природную данность, не задумываясь об их сотворённости, из-за чего, читая Плутарха, постоянно попадаешь в ситуацию ложного друга переводчика – так как в процессе эволюции многие вещи и их названия поменяли смысл (или же облик), однако, колея, тем не менее (ментальный след, историческая траншея) остались. Заглядываешь в комментарии и удивляешься волшебному преображению фразы, расставляющей акценты совершенно иначе.

Так, оказываясь в Гринвиче, ты соприкасаешься с точкой временного отсчёта и, значит с нулём. Так, приезжая в Нью-Йорк, попадаешь внутрь доллара и «правильного» ценообразования.



Трамвайное чтение

Древние тексты внушают некоторое опасение своим несовпадением с нашими, современными скоростями. Жизнеописания Плутарха, максимально задействованные предыдущими эпохами, внутренне адаптировали их восприятие под надобности текущего момента. К тому же, сам текст Плутарха имеет вневременные константы (подобно Монтеню или Прусту), выводящие его напрямую в самый что ни на есть актуальный интерес такой исторической эпохи, в которую, несмотря на многочисленные хитрости и медийные причиндалы, характеры вновь обнажаются, подобно верхушкам скал или же скульптурам, стоящим на фронтонах.

Медийная мешпуха, как это не странно, выпячивает сильные и непрямые личности – с одной стороны, постоянным мельтешением и выковыриванием подробностей, но, с другой, созданием вполне протяжённого нарратива, вываливающегося из основной массы, которую принято называть серой.
Различные трактовки, версии и интерпретации создают суету, смешивающую всё до полного неразличения и бессознательности, в которой зритель ориентируется примерно так же, как стрелка компаса – всегда на север непреходящих моральных качеств. Белый шум, в конечном счёте, взбивает сметану определённости, в которой уже не потонуть. Кажется, Плутарх занимается именно этим – извлекает из многочисленных исторических свидетельств те детали и подробности, которые работают на его дискурс.

Плутарха не зря называют «моралистом»: как аккуратно вплетает он в событийную канву, ради которой, якобы, всё затеяно не только этические оценки, но и всевозможные размышлительные отступления, возникающие как бы невзначай и по ходу общей темы.
Они будто бы ни на что не претендуют и сугубо вторичны – служат иллюстрацией разных событий, однако, это – плоды размышлений, которые затем и составят суть «Опытов» Монтеня, который, кстати, Плутарха крайне ценил, много у него позаимствовал и постоянно на него ссылался. Ведь именно он «лучше всех известных мне авторов умеет сочетать искусство с природою и рассуждение со знанием…» (3, 191: «О средствах передвижения»)

Без какого бы то ни было отступления от главного нарратива и интонационного нажима, мы узнаём, что моряки – самый развращённый сорт людей, земледелие – самый добродетельный способ обогащения, а «длинные волосы красивому лицу придают вид ещё более достойный, а уродов делают ещё ужаснее» (из жизнеописания Лисандра, 2, 8), что слоны впервые возникают на военной службе во времена Пирра, а военнончальник Филокл, живший во времена Лисандра, «убедил когда-то афинян принять постановление о том, чтобы каждому военнопленному отрубали большой палец на правой руке, дабы они могли грести, но не были в состоянии держать копьё», 2, 14…

Самое важно, что параллельные жизнеописания – не специализированный дайджест типа «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диогена Лаэртского (купленный ещё в университетские времена, он оказывается как раз примером коллекции узконаправленных диковин, использовать которые можно для работы, а не для удовольствия), но литература высокого полёта, сугубо субъективная, отобранная и настолько тщательно выстроенная, что это позволяет ей оставаться свежей века и века.

Первоначальное расположение жизнеописаний неизвестно – стереотипное издание, которое я пользовал (двухтомник, куда вошло примерно две трети от всего объёма) выстроены хронологически – от самых древних времён (Тесей и Ромул), более похожих на мифологические поэмы, имеющие сразу по несколько вариантов изложения и трактовок ключевых событий – каждый раз всё ближе и ближе к «нашим».
Точнее, к плутарховским, именно поэтому жизнеописания постоянно разбухают и становятся, с одной стороны, всё более подробными, а, с другой, всё сильнее и чётче погружаются в злобу дня и неизбежную субъективность, уже не считываемую ныне.

Последние фрагменты, посвящённые Александру Македонскому и Цезарю, Демосфену и Цицерону – самые взволнованные и мощные, самые прочувствованные. В них, кстати, встречается больше всего реалий, окликающих нашу (историческую? культурную? школьную?) память, всех этих «пиррова победа» или «корабль Тесея», «перейти Рубикон» или про перепрыгивать Родос.
Главные герои Плутарха – властители и военачальники, окруженные десятками поименованных помощников и сотнями тысяч анонимных солдат, гибнущих без малейшего следа, без вскрика или даже всхлипа. Может быть, конечно, в периферийных биографиях и встречаются "люди мирных профессий", но, думаю, вряд ли. Ведь даже другие стороны жизни замечательных людей (ораторские таланты Демосфена, культурное строительство Перикла, литературные труды Цезаря и философские Цицерона) – для Плутарха и его современников - дело вторичное: всё самое главное, самое важное поверяется военной доблестью, воинской хитростью, умением маневра, причём не только на поле боя, но и во власти.

Гений выдающихся людей всегда прозорлив и опережает бытовое сознание. Именно поэтому всегда находятся негодяи и завистники, смущающие народ злонамеренными речами, направленными на подрыв известных репутаций. Многих из героев Плутарха судят, изгоняют из родного города, чтобы на деле убедиться, насколько худо начинают идти дела без тех, кого они предали.
История эта повторяется раз за разом, но не складывается в стереотип, так как характеры и особенности происхождения у всех о ком пишет Плутарх (читай, изначальные данные), разумеется разные: все великие люди индивидуальны и выпуклы. Должно будет пройти больше двух тысяч лет для того, чтобы это знание стало очевидным не только для главных героев, но и для любой штафирки.

До гуманизма Плутарху ещё далеко («…погибли два слона и множество воинов из тылового отряда…», 1, 496), да и откуда ему взяться в цивилизации, целиком завязанной на предсказания оракулов и постоянные гадания, выдающие предзаданность всего, что происходит.
Самые великие верят в предзнаменования, руководствуются (или не руководствуются – как Цезарь перед убийством) и пользуются в самых решающих моментах (например, отменяют битвы или сворачивают военные походы) разветвлённой, базирующейся на прецедентах, символической системе, не имеющей ни конца, ни края. Практически борхесианская «Энциклопедия китайского императора», возведённая в фундаментальный принцип и всеобщее правило, когда любой человек способен был влиять на ход государственных событий рассказом своего сна. Поди, проверь.

«Но, по-видимому, то, что назначено судьбой, бывает не столько неожиданным, сколько неотвратимым. И в этом случае были явлены, как сообщают, удивительные знамения и видения: вспышки света на небе, неоднократно раздававшийся по ночам шум, спускавшиеся на форум одинокие птицы – обо всём этом, может быть, и не стоит упоминать при таком ужасном событии. Но, с другой стороны, философ Страбон пишет, что появилось много огненных людей, куда-то несущихся; у раба одного воина из руки извергалось сильное пламя – наблюдающим казалось, что он горит, однако, когда пламя исчезло, раб остался невредимым. При совершении самим Цезарем жертвоприношения у жертвенного животного не было обнаружено сердца. Это было страшным предзнаменованием, так как нет в природе ни одного животного без сердца. Многие рассказывают также, что какой-то гадатель предсказал Цезарю, что в тот день месяца марта, который римляне называют идами, ему следует остерегаться большой опасности. Когда наступил этот день, Цезарь, отправляясь в сенат, поздоровался с предсказателем и шутя сказал ему: «А ведь мартовские иды наступили!», на что тот спокойно ответил: «Да, наступили, но ещё не прошли!» (2, 488)

Если в первом томе, открытом Ромулом и Тесеем, описаны практически сказочные герои, то во втором – всё уже более, чем конкретно, военных конфликтов и интервенций становится всё больше и больше, так как они ещё прочно сидят в памяти как вчерашние и позавчерашние новости, из-за чего описания их становятся всё более механистичными.
Полководцы распоряжаются судьбами безымянной пехоты и конниц, десятков снаряжённых кораблей, которые гибнут в пучине со стрекозиной лёгкостью, чтобы никогда уже более не воскреснуть.

Это, конечно, чудовищный экзистенциальный морок, накрывающий современного читателя, который идентифицирует себя уже не с верхушкой, как отдельные грамотеи Средневековья, Ренессанса и даже более поздних эпох, но уже с самыми, что ни на есть низами, массовыми и максимально несвободными.

Вот так умереть на поле брани (кто-то в эффектном жесте, но большинство – вообще никак, раздавленными или утонувшими без следа), стать никем и уже никогда не вернуться на Землю. Они же все не просто умерли, но даже столицы их исчезли, превратившись в прах, по остаткам которого мы судим об исчезнувших цивилизациях.

Чем больше Плутарх описывает военные походы, удивительным образом выстраивающиеся в нарративную последовательность, точно все соперники заранее, подобно Мюнхгаузену, расписали кто и когда и на кого нападает, чтобы уже точно не смешиваться в кучу (что, на самом деле, говорит, что история Плутарха избирательна и сконструирована), тем интереснее про «жизнь», совсем как у Льва Толстого.

«Параллельные жизнеописания» и есть такой античный аналог «Войны и мира», как под куполом реконструирующие не только движения армий, но и весь цивилизационный ход, с особенностями проистечения времени и расширения пространства, выделяющих тот самый «дух истории», в который впряжены, помимо своей воли, и мы тоже.

Просто у нас цивилизация иная и слонов уже не используют во время военных действий, а так – всё тоже самое. Главное впечатление, оставляемое подробнейшими жизнеописаниями, внутри которых Плутарх ничем себя не сдерживает, так, что кажется, будто бы рассказ журчит как ручей, следуя своему руслу, это огромная, многовековая культура, для которой 500 лет промежутка между соседними персонажами – мгновенье.

Многие заблуждения греков и римлян, заполучивших их по наследству, прецедентны, из-за чего душа замирает от зрелости этой цивилизации, тщательно прорабатывающей все свои понятия, праздники, устраиваемые по случаю счастливых избавлений, окончания эпидемий или же победных битв (а то и попросту из-за самых эффективных предзнаменований), весь их словарь и остатки библиотеки, которой мы до сих пор пользуемся, при том, что материальных носителей практически не осталось.

Ну, то есть, мы смотрим на все эти мёртвые остатки руин, в основном, фундаментов, так как даже стен (не говоря уже о росписях или самой простой утвари) сохранилось не так уж и много – чисто музеи заполнить. И жизни во всём этом – каменный кот наплакал, уже даже не документация, но какое-то зашифрованное послание, которое никогда уже не будет переведено.

Жан-Пьер Вернан в «Происхождении древнегреческой мысли» пишет о разбросе значений в микенских табличках с линейным письмом, являющемся научной нормой: «Приведу типичный пример, демонстрирующий пробелы в нашей информации и необходимость соблюдения предосторожности. Слово «те-ре-та», часто встречающееся в текстах, получило по крайней мере четыре толкования: жрец, человек феодальной службы – барон, человек из народа, подлежащий налогообложению, и слуга. На основании таких шатких сведений составить более или менее полное представление об общественной организации микенцев в принципе невозможно…» (2, 42)

А открываешь этот двухтомник и тогда плотными джунглями тебя начинают обступать обстоятельства, вырванные из очевидностей «по умолчанию», всё самое простое и, для рассказчика, естественное или экстраординарное (ну, да, война и мир), живая жизнь, состоящая из таких красочных и сочных подробностей, что ни одно кино, ни одно подробное полотно (от «Последнего дня Помпеи» и вплоть до блокбастеров Гюстава Моро) передать не в состоянии, так как разговор Плутарха с читателем, понимающим его на равных, создаёт особенный вид суггестии, возможный только в литературе: когда детализация сканируется и обрабатывается твоими собственными извилинами, создавая сугубо индивидуальную 3-d реконструкцию прочитанного, такую же зыбкую и непередаваемую, как сон.
В случае с Плутархом она совсем уже особенная, так как, в отличие от изощрённого худлита, всё-таки претендует на исторически достоверную реальность.

Это, конечно, чудо великое и до конца непостижимое: текстам Плутарха (самые ранние жизнеописания которого относятся к мифологическим временам, так что даже даты жизни описуемых неизвестны (исчисление тут начинается с Фемистокла, а это ок. 525 – ок. 460 до н.э. и с Камилла, скончавшегося 364 г. до н.э., то есть за полтысячелетия до того, как жил сам Плутарх [ок. 46 г. н.э. – между 120 и 130 гг. н.э.]) повезло больше микенских.
И, помимо «Параллельных жизнеописаний» сохранилась ещё масса всего, в том числе мои любимые «Застольные беседы», входящие в корпус «Моралий». Тем не менее, и тут возникают лакуны, вызванные повреждениями текста, не все биографии сохранились в полном и даже парном виде, у некоторых из них отсутствуют сравнительные эпилоги.

Читая их, я всё время держал в голове двухтысячелетнюю дистанцию, после которой, светом далёкой звезды, до нас доходят эти мощные, захватывающие истории (я читал Плутарха в самые январские морозы, когда ездил на троллейбусах по полтора часа в один конец и сильно мёрз, как раз под дательные описания африканских компаний и военных действий в Армении или, к примеру, всё в той же Сирии), содержащие квинтэссенцию особенностей человека как вида, причём не только общественного, но и биологического.

Причём, делал многочисленные выписки, совсем как покойный Гаспаров, а они, одним нечаянным нажатием курсора, все до одной взяли да стёрлись. Поэтому, отвлекаясь в заиндевевшее окно чердачинского троллейбуса, я регулярно думал о том, что будет на этом самом месте, ну, например, через 500 лет (на два тысячелетия, честно говоря, моей фантазии уже не хватает).
Дело даже не в том, что я пишу свои заметки в соцсети, которые регулярно появляются и исчезают, а ещё хуже, когда переформатируются (какое-то время я пользовался для хранения своих снимков сайтом «Радикал», который теперь уже не работает и во многих моих постах прошлых лет на месте фотографий возникают дырки) и вообще ничего не вечно, кроме песка и, может быть, неба, так как ландшафт меняется тоже.

Я думаю о древних цивилизациях, чьи репертуары и ассортименты, складывающиеся веками информационные повестки дня, попсовые и культовые герои высочайшего полёта образовывали свои собственные «газетные подшивки», теперь уже навсегда исчезнувшие; свои собственные «новостные ленты» и субъективные источники, отдалённо напоминающие нынешние блоги (под новый год в «НЛО» вышла книжка Роберта Дарнтона «Поэзия и полиция» про «сеть коммуникаций в Париже XVIII века», обложка которой оформлена под фейсбучный интерфейс), окончательно растворившиеся в ноосфере, при том, что когда они казались незыблемыми. Максимально надежными. Супер передовыми.

В главе «Микенское царство» Вернан оптимистически пишет: «Число документов, которыми мы располагаем, крайне невелико. Подлинные архивы ещё не найдены. В нашем распоряжении имеется несколько глиняных брусков, надписи на которых были бы, несомненно, стёрты при повторном использовании этих брусков, не случись во дворце пожара, позволившего сохранить написанное…»

Сначала, конечно, дёргаешься от всех этих, едва ли не на каждой странице, написанных Плутархом цифр с боевыми потерями («…в несколько часов Цезарь завладел тремя лагерями, причём пало пятьдесят тысяч неприятелей; Цезарь же потерял не более пятидесяти человек…», 2, 479-480, тем более, что, типичные варвары с отрогов Рифея, ни к римлянам, ни даже к грекам мы явно не принадлежим), потом, впрочем, дёргаешься тоже, обязательно поминая знаменитый стихотворный цикл Бродского («…столько мертвецов//вне дома могут бросить только греки…») и двух слонов, которых Пирру было жальче воинов тылового отряда, но потом вспоминаешь, что все они, и те, кто убивал и те, кого убивали, и те, кто посылал одних на гибель, а других – на удачу, мертвы давным-давно и косточек-то уже не осталось.

Какие кости, когда не осталось памятников и стел самым великим триумфам, гробниц самых выдающихся триумфаторов и даже городов, которые они основывали, завоевывали или же перестраивали в соответствии со своими градостроительными амбициями.
Так героиня актрисы Крачковской в финале выдающейся гайдаевской комедии говорит утешительно: «И тебя вылечат. И тебя тоже вылечат. И меня вылечат…»

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, монографии, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “монографии” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments