paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Конспект книги "Марсель Пруст и знаки" Жиля Делёза в переводе Е.Г. Соколова (Главы 1, 2, 3)

Пожалуй, лучшее, что я читал по-русски о «Поисках утраченного времени» (включая том лекций Мераба Мамардашвили о «настоящем длительном акта творения») и лучшее, что написал Делёз.

Обычно тексты его путанные: заявив тему, способную стать важной, Делёз погружается в подводные маневры отвлечённых рассуждений (общечеловеческий вопрос нужен ему как повод для собственного, как всегда, крайне специфического, имманентно философского, интереса), лишь изредка выныривая на поверхность – в общепринятую антропоморфность (на примере Делёза и его ногтей особенно хорошо заметно, что структуралисты/постструктуралисты – какие-то особенные люди, словно бы закинутые откуда-то на грешную землю) своих читателей.

Тут же всё иначе. «Марсель Пруст и знаки», предлагающая метапозицию, вычлененную из внимательно прочитанного текста и дающую идеальный метод понимания «Поисков», начинается с главного тезиса (роман этот про знаки, которые есть обучение, обращённое в будущее, а не в прошлое), который затем структурировано, без каких бы то ни было отступлений к Лейбницу и вбок, обсуждается со всех сторон.
Бодро, споро (книга Делёза невелика по объёму и дополнена двумя эссе большей степени мутности – «По каким критериям узнают структурализм?» и «Мистерия Ариадны по Ницше») и практически без проволочек.

Кроме того, занимаясь сугубо Прустом, Делёз даёт крайне точные и ёмкие формулировки любовного чувства, особенностей светского поведения и закономерностей мышления, что делает его книгу особенно ценной (где ещё найдёшь свежие мысли о природе ревности, творчества или любовного чувства?)…
При том, что все эти формулировки базируются на Прусте, но развернуты в сторону полнейшей самодостаточности, имеющей ценность и вне романа.

Возможно, дело в том, что это ранний текст философа, когда его интересовало ещё что-то, помимо собственного тернистого пути внутри самоотражений. Переводчик и комментатор Е. Г. Соколов пишет в предисловии, что «Марсель Пруст и знаки» в свёрнутом виде содержит все дальнейшие интересы Делёза, мне же кажется, что, наоборот, на примере «Поисков» Делёз отыскивает их и формирует – из-за чего этот текст помогает восприятию именно Пруста, а не самого Делёза, который минимально тянет одеяло на себя.

Ему гораздо интереснее объяснить прустовский эпос, насыпать методологический холм, с высоты которого «Поиски» будут обзираться с максимальной понятийной полнотой, из-за чего эссе Делёза – практически идеальное пособие для постановщиков Пруста, его критиков и интерпретаторов, идеальная точка для отправки в изучения, методичка для продвинутого лектора.

Именно поэтому я решил отойти от привычного для себя пересказа чужой концепции и составил небольшой конспект книги Делёза из выписок, сделанных при чтении.



Трамвайное чтение

Глава Первая. Знаки
В чём состоит единство произведения «В поисках утраченного времени»? Мы знаем, по крайней мере, в чём оно не состоит. Оно не состоит в памяти, в воспоминании, даже в непроизвольном. Сущность Поисков не заключается в воспоминаниях о печенье «Мадлен» или о булыжниках мостовой…

…Речь идёт не о некоей демонстрации непроизвольных воспоминаний, но о повествовании и об обучении. Точнее, об обучении литератора. Сторона Мезеглиз и сторона Германт являются скорее первоматериями, линиями обучения, а не источниками воспоминания. Это – две стороны «формирования».

Обратим внимание на платонизм Пруста: обучиться (познать) означает также и припомнить, вспомнить вновь. Но, как бы ни была важна роль памяти, она выступает только как средство обучения, которое превышает память одновременно по целям и принципам. Поиски обращены к будущему а не прошлому.

Обучение имеет непосредственное отношение к знакам. Знаки являются объектом мирского обучения, а не некоего абстрактного знания. Научиться – это, прежде всего, рассмотреть материю, предмет, существо, как если бы они испускали знаки для дешифровки, для интерпретации. Нет ученика, который не был бы в какой-то мере «египтологом» в чем-либо. Столяром становятся только сделавшись чувствительным к знакам древесины, врачом – к знакам болезни. Призвание – всегда предназначение по отношению к некоторым знакам. Всё, что нас чему-либо учит, излучает знаки, любой акт обучения есть интерпретация знаков или иероглифов. Произведение Пруста основано не на демонстрации воспоминаний, а на узнавании знаков и обучении им.

Поиски предстают перед нами как исследование различных групп знаков, которые организуются в группы и образуют единства, так как знаки специфичны и составляют материю того или иного мира.

***
Первый мир поисков – светский. Не существует другой такой среды, которая бы испускала и концентрировала в себе столько же знаков, в столь же ограниченных пространствах и со столь же большой скоростью…
…Светский знак возникает в качестве заместителя действия или мысли. Он занимает место действия или мысли. Это – знак, который не отсылает к чему-либо иному, трансцендентному значению или идеальному содержанию, но узурпирует мнимую ценность своего смысла. Поэтому светскость, оцениваемая с точки зрения действий, оказывается обманчивой и жестокой; а с точки зрения мысли – глупой. Светские люди не думают и не действуют, но производят знак.
…Светский знак не отсылает к какой-либо вещи, он «занимает её место», он претендует на соответствие своему смыслу. Светский знак опережает действие так же, как и мысль; он аннулирует мысль так же, как действие; и декларирует самодостаточность… Они пусты, но эта пустота как некая формальность, которую мы нигде не встретим, придаёт им ритуальное совершенство.

***
Второй круг – мир любви. Влюбиться – означает индивидуализировать кого-либо посредством знаков, который тот несёт или излучает, стать чувствительным к ним, обучиться этим знакам…

… Любимое существо является знаком, «душой»: оно выражает некий возможный мир, незнакомый нам. Любимый содержит в себе, утаивает, держит взаперти мир, который необходимо расшифровать, то есть, интерпретировать.

… Любить – это пытаться объяснить и развернуть те невиданные миры, что свернуты в любимом существе… Поэтому-то любимые женщины часто связаны с пейзажами, которые мы помним только для того, чтобы желать их отражения в глазах.

Итак, существует противоречие любви. Мы не можем интерпретировать знаки любимого существа, не проникая в миры, которые не ожидали нас для того, чтобы появиться, они возникли с другими людьми – где мы являемся поначалу лишь объектами среди других… Но в тот самый момент, когда жесты любимого существа обращены к нам и нам предназначены, они выражают ещё и этот исключающий нас незнакомый мир.

Противоречие любви состоит в следующем: средства, с помощью которых мы рассчитываем уберечь себя от ревности, являются теми же самыми средствами, которые и разворачивают её, давая ревности нечто вроде автономии, независимой по отношению к нашей любви.

1) Первый закон любви субъективен: субъективно ревность – более глубока чем любовь, и в этом заключается её истина. То есть ревность идёт дальше в улавливании и интерпретации знаков. Она – предназначение любви и её конечная цель.
Любовные знаки не похожи на светские: это – не пустые знаки, заменяющие мысль и действие; это – обманчивые знаки, которые могут быть обращены к нам, только скрывая то, что они выражают, то есть исток неведомых миров, незнакомые действия и мысли, которые их одаривают смыслом… Лживые знаки любимого – это иероглифы любви. Интерпретатор любовных знаков неизменно оказывается интерпретатором лживых знаков. Его собственная участь выражается в девизе: любить, не будучи любимым.
Что скрывает ложь в любовных знаках? Все лживые знаки, излучаемые женщиной, сводятся к одному секретному миру – миру Гоморры… То есть мир, выраженный любимой женщиной – всегда мир, нас исключающий, даже когда она и оказывает нам особые знаки внимания.

2) Второй закон любви по Прусту связан с первым: объективно гетеросексуальная любовь менее глубока, чем гомосексуальная; гетеросексуальная любовь обретает свою истину только в гомосексуальности. Ибо, если справедливо, что секрет любимой женщины – секрет Гоморры, то секрет любовника – это секрет Содома.

***
Третий мир – это мир впечатлений и чувственных свойств.

***
Мир искусства – {четвёртый} последний мир знаков, и эти знаки, как дематериализованные, обретают свой смысл в идеальной сущности…

Итак, мы понимаем, что чувственные знаки отсылают уже к некоей идеальной сущности, заключаемой в их материальности. Но без Искусства мы бы не могли этого ни понять, ни выйти за пределы интерпретации, соответствующей рассмотрению печения «Мадлен». Поэтому все знаки стягиваются к искусству; любые виды обучения, благодаря самым разным способам, являются уже бессознательным изучением самого искусства. В пределе, сущность – в знаках искусства.
Мы их ещё не определили. Мы лишь просим, согласиться с нами, что проблема Пруста – это проблема знаков вообще; что знаки образуют различные миры: пустые светские знаки, лживые знаки любви, материальные чувственные знаки и, наконец, важнейшие, трансформирующие все другие, знаки искусства.

Глава вторая. Знак и истина
В действительности «Поиски утраченного времени» есть поиски истины. Называются же они «поисками утраченного времени» лишь потому, что истина имеет ощутимую связь со временем. Не только в любви, но так же в природе и в искусстве речь идёт не о наслаждении, но об истине. Если точнее, мы способны наслаждаться и радоваться только когда переживаемые нами чувства соотносятся с открыванием истины…

…истина не проявляется ни с помощью аналогий, ни с помощью доброй воли, она пробалтывается в непроизвольных знаках…

…никогда появлению истины не предшествует добрая воля, истина – непременно результат насилия мысли. Определённо выраженные, конвенциональные значения – всегда поверхностны, глубинный же смысл – только тот, что приоткрывается и запечетлевается во внешних знаках.
Философскому понятию «метода» Пруст противопоставляет двойное понятие «неотвратимость» и «случайность». Истина зависит от встречи с чем-то, что вынудит нас думать и искать правду. Случайность встреч и давление неотвратимости – две фундаментальные прустовские темы. Если точнее, то именно знак творит объект встречи, производя тем самым над ним насилие. Случайность встречи как раз и обеспечивает необходимость появления того, что мыслится. Пруст называл это непредвиденностью и неизбежностью.

Искать истину – значит расшифровывать, истолковывать, объяснять. Но подобное «объяснение» совпадает с разворачиванием знака в нём самом. Вот почему поиски – всегда темпоральны, а истина – всегда истина времени. Итоговая систематизация покажет, что Время в себе самом – множественность. С этой точки зрения, самое большое отличие – это отличие между Временем утраченным и Временем обретённым: истины утраченного времени существуют не в меньшей степени, чем истины обретённого. Если точнее, следует различать четыре временные структуры, каждая из которых имеет свою истину.

- Утраченное время: не только время, которое проходит, деформируя живые существа и разрушая созданное; это также и время, которое теряют (почему скорее теряют своё время светский человек и влюблённый, чем люди, работающие и создающие произведения искусства?)
- Обретённое время – это, прежде всего, время, обретающее в недрах времени утраченного и одаривающее нас образом вечности; но это также абсолютно подлинное, действительно вечное, время, что утверждается в искусстве. Всякий род знаков носит черту особого, ему присущего, времени. Множественность же возникает там, где увеличивается количество комбинаций.

Существуют знаки, вынуждающие нас думать об утраченном времени, что значит – думать о том, что время проходит, об уничтожении того, что создано, о деформации живых существ. Это – открытия, которые мы делаем при новой встрече с людьми, с которыми были когда-то близки: уже не являясь для нас привычными, их лица доведены до состояния чистого знака времени… Время, дабы сделаться видимым, «ищет тела и захватывает их повсюду, где встречает, чтобы установить в них свой волшебный фонарь…»

Знаки любви запечатлевают утраченное время в наиболее чистом виде. Светские люди вообще не стареют, такова, например, невероятная, сравниваемая с гениальностью, старость Шарлю.

Знаки любви и ревности несут собственное повреждение по простой причине: любовь длится только как подготовка своего исчезновения, как подражание разрыву… Мы повторяем предшествующие наши увлечения, но также справедливо и то, что переживаемая сегодня любовь во всей пылкости «повторяет» и моменты разрыва или предвосхищает свой собственный момент… она, по сути, репетиция исхода.

***
Важнейшим результатом обучения оказывается то, что в конце мы обнаруживаем: и в том времени, которое теряют, есть-таки истина…

Эти пути и есть пути знака.

С глупой любимой женщиной мы обращены к истоку человечества, а значит к тому состоянию, в котором знаки берут верх над ясным содержанием, а иероглифы – над письменами. Такая женщина нам ничего не «сообщает», но при этом непрерывно производит знаки, требующие дешифровки.

…даже самые фривольные светские знаки отсылают к законам, а мучительные знаки любви – к повторениям. Так мы учимся служить живым существам: легкомысленные или жестокие, они «положены перед нами», они – лишь воплощения их превосходящих причин, или осколки Божественного, что никогда не может быть представлено нам непосредственно.
… когда мы полагали, что теряем время, мы уже обучались знакам.

1) Время, которое теряют
2) Утраченное время
3) Время, которое обретают
4) Обретённое время

Всякий род знаков соотнесён со своей временной линией… Утраченное время появляется уже в светском мире, но оно живёт также и в ощущении. Время, которое обретают, в свою очередь, влияет на время, что теряют и на утраченное время. Но только в абсолютном времени произведения искусства все остальные темпоральные ракурсы соединяются и обретают соответствующую им истину.

Глава третья. Обучение
Время формируется из различных серий и включает больше измерений, чем пространство.

…мышление имеет склонность к объективности, как ощущение – к предмету. Мышление мечтает об объективном содержании…

… таким образом, мышление объективно не в меньшей степени, чем восприятие. В одно и то же время восприятие ставит себе задачу схватить воспринимаемый предмет, а мышление – схватить его объективное значение.

Мышление побуждает нас к дружбе, основанной на передаче понятий и чувств.

…дружба и философия подсудны одной и той же критике… вот почему традиционную пару – ДРУЖБУ И ФИЛОСОФИЮ – Пруст противопоставляет паре более двусмысленной – ЛЮБОВЬ И ИСКУССТВО. Заурядная любовь обладает большим достоинствами, чем великая дружба, ибо любовь богата знаками и питается молчаливыми интерпретациями. Произведение искусства стоит большего, чем философский трактат, ибо развёртываемое в знаке – глубже любых ясно выраженных значений. То, что нам причиняет страдание – богаче всех результатов нашей добровольной или сосредоточенной работы, так как то, что «вынуждает мыслить» - более значимо, чем сама мысль.

Вводит в заблуждение та литература, что интерпретирует знаки в соответствии с называемыми ими предметами (наблюдение и описание), что окружена псевдообъективными гарантиями свидетельств и сообщений (разговор, расследование), что смешивает смысл с понятным, ясным и сформулированным значением (возвышенные сюжеты).

***
Разочарование – центральный момент и поисков и обучения: в каждой области знаков мы разочаровываемся, когда предмет не раскрывает ожидаемую нами тайну. Само разочарование – многообразно, оно варьируется в зависимости от линии обучения.

… Что остаётся делать, как не компенсировать разочарование? Это означает, самому стать восприимчивым к знакам менее глубоким, но более соответствующим реальности…

Locations of visitors to this page


Продолжение конспекта: http://paslen.livejournal.com/2136270.html
Tags: Пруст, дневник читателя, монографии, нонфикшн
Subscribe

Posts from This Journal “Пруст” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments