paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Домой, ужинать и в постель". Дневники Сэмюэля Пипса в переводе и отборе Александра Ливерганта

Дневники Сэмюэля Пипса (1633 – 1703) – текст сугубо положительный, мгновенно вводящий в крайне хорошее настроение – примерно как Инстаграм, единственная социальная сеть, сочащаяся оптимизмом и только положительными эмоциями.
Возможно, именно поэтому я долго таскал ее в сумке (формат покетбука позволяет) и читал в метро: записи, сгруппированные переводчикам по «главным темам», коротки и закончены.
Это на родине дневники Пипса выходили в 11 томах (ну, или двухтомным дайджестом). А для «первого знакомства» с русским читателем Александр Ливергант сделал выборки по основным направлениям: история и общество (куда вошли записки о великом Лондонском пожаре, войне с Голландией, Реставрации и Чуме), быт и нравы (улица, развлечения, церковь, предрассудки etc), ну и, конечно же, сам человек, его семейная жизнь, философия, дом и соседи, «на службе у короля», а так же досуг (Пипс как книгочей, любитель музыки и изящных искусств, театра и сытных застолий).
Книга располагается от «общего» (судьба страны) к «частному», конкретному, хотя стиль заметок при этом совершенно не меняется.

Ближайший (по времени и по замыслу) аналог этой выборки – «Опыты» Мишеля Монтеня, точно так же сгруппированные по смысловым блокам, высказывающимся на заданную тему. Однако, если для Монтеня любой повод к высказыванию необходим для привлечения античных примеров, латинских цитат и тонкого абстрактного умствования (за то и любим), у Пипса всё более, чем конкретно.
Странички его дневника – тщательно описанные события личной жизни, Лондона и всей Англии, без какой бы то ни было умозрительности.
Это не философия, но, скорее, этнография, жанровые картинки с выставки в Тейт Бритен, уникальный кладезь сведений о жизни многовековой давности, описанный вполне современно – без барочной переусложнённости, выспреннего синтаксиса и стилистических завитков.
Это именно что зарисовки, скетчи, ну, да, фотографии из Инстаграма, сочные и совершенно ясные, как если Пипс, несмотря на свои представления и заблуждения свойственные его веку, живёт в исторической досягаемости. Пипс, конечно же, был передовым человеком того времени, дружил с Ньютоном и рассуждал о Гуке, но это действительно поражает, насколько свежим и непосредственным кажется его стиль, точно перепрыгивающий не только через XVIII, но и сразу же через весь XIX век.



Дневники Сэмюэля Пипса

Пипс сделал большую карьеру, поднявшись из низов, в его сознании проницательность сочетается с наивностью, государственная служба с постоянным волочением за женщинами (жена Пипса была сильно его младше), ухаживанием за служанками, изворотливость с простодушием. Очень подвижный и живой, Пипс стал свидетелем глобальных исторических потрясений, от английской революции и Реставрации (протектората Кромвеля, казни Карла I и возвращения Карла II) трех морских войн с Голландской империей (Пипс как раз занимался восстановлением и укрупнением английского флота). Ливергант ссылается на слова Гоббса о том, что если обозреть всю человеческую историю и расположить людские поступки по шкале жестокости и беззакония, то наивысшая степень безумства была достигнута человечеством именно в Англии между 1640-м и 1660-м.

Читая исторический роман, для которого подобные пертурбации – сюжетная абстракция, необходимая для реализации фабульного приключения (вот как у Дюма или Скотта), проглатываешь события, а не «широкий исторический фон», но все меняется, если начинаешь прикидывать судьбоносные события на себя или, хотя бы, на конкретного, живого человека с непредсказуемыми, но весьма уютными реакциями. Подборка Ливерганта неслучайно называется «Домой, ужинать и спать»: после службы на короля, попоек, театральных премьер, прогулок по магазинам и визита к портному, Пипс возвращается в «мой дом – моя крепость» и ложиться в кровать: именно этой фразой, вынесенной в заглавие книги, заканчиваются многие его подённые записи.

Жизнь вокруг агрессивна и опасна – это ощущается даже по некоторым повседневным описаниям, среди которых находится место и ночным страхам – погромщиков или воров, неверности слуг, доверять которым невозможно. Ну, или то, как во время великого пожара Лондона Пипс, с помощью родственников, закапывает в саду сбережения, а потом боится их потерять – это же тоже говорит о «морально-нравственном облике» простого столичного мещанина эпохи Большой Чумы. Поэтому повышенная жизнерадостность Пипса, умение ценить простые, ежедневные радости, пьяная и пьянящая читателя легкомысленность, конечно же, реакция на жизнь у бездны на краю, обостряющая любые реакции, но, так же, ещё и особое свойство конкретного и неповторимого характера, действующего лично на меня как обезболивающее.

Лишений на долю Пипса выпало гораздо больше, чем на мою или вашу (вообще, английский XVII век плотностью своих трагедий крайне напоминает бесчеловечность российского ХХ-го), а вот сплина или тоски в его дневниках (или же в той презентационной выборке, длиной в две сотни страниц) вообще не наблюдается. «...хотя я и убеждённый противник расточительства, однако придерживаюсь того мнения, что лучше пользоваться радостями жизни теперь, когда у нас есть здоровье, деньги и связи, а не в старости, когда не останется сил насладиться этими радостями в полной мере…» (20 мая 1662)

Едва ли не самая философическая и отвлечённая запись Пипса посвящена чужим похоронам: «Вчера умер сэр Уильям Комптон, и смерть эта поразила меня до глубины души, ведь это был, по мнению многих, один из наидостойнейших мужей и лучших военачальников Англии; к тому же это был человек незапятнанной чести, беспримерной отваги, достоинства и усердия; это был человек, который умер в расцвете лет (говорят, ему не было и сорока) и равного которому не осталось ни в одном из трёх королевств, – а между тем, хоть трезвые люди при дворе и опечалены его смертью, я что-то не заметил, чтобы это мешало им радоваться жизни, предаваться досужим беседам, смеяться, есть и пить – словом, вести себя так, словно ничего не произошло, что позволяет мне лишний раз убедиться: смерть наша неизбежна, внезапна и малозначима для окружающих; все умирают одинаково: богатого и знатного покойника мы оплакиваем ничуть не больше, чем любого другого…» (19 октября 1663 года)

Поначалу думается, что таковы особенности «религиозного сознания», однако, Пипс верит и соблюдает ритуалы, скорее, по инерции и социальной необходимости, не забывая строить глазки дамам во время мессы и рецензировать проповеди как дико занудные (или же весьма эффектные). Кажется, именно таким и был ренессансный гуманизм, еще теснее сближающий дневники Пипса с «Опытами» Монтеня, где отдельные тексты, правда, гораздо длиннее пипсовских), где человек, только-только начинавший эмансипироваться, оказывался мерой и измерением всех вещей, как сугубо конкретных, так и самых абстрактных. Просто завтра у этого религиозного человека просто могло бы и не быть уже, поэтому Пипс и жил одним днём, а ценил радости каждой минуты.

«Сегодня утром, в соответствии с новой модой, облачился в только что купленный камзол из добротной материи с перевязью через плечо; отвороты рубашки и мундира оторочены шёлковыми кружевами – в тон камзолу. Навёл на себя красоту – и в церковь, где скучная проповедь и никому не известный пастор» (17 мая 1668 года).

«Встал и, коль скоро было уже поздно, – в церковь. Обнаружил к своему удивлению, что мой новый завитой парик, вопреки всем моим опасениям, большого впечатления на прихожан не произвёл; я-то думал, что вся церковь будет разглядывать меня во все глаза, однако ничего подобного не произошло» (8 ноября 1663 года).

Пипс вёл записи почти десять лет, пока не начал слепнуть. И хотя не ослеп окончательно, писать пером перестал, надеялся надиктовывать свои заметки, но, видимо, никто не взялся ему помогать – орудия производства, пожалуй, вот что максимально отличает время Пипса от моего собственного, а вот природа человеческая осталась той же самой. Хотя, в чём-то, менее, что ли, потрёпанной: нынешние времена, несмотря на обилие информации, ускользают от фиксации, что бы не предпринимал современный блогер – от списка наиболее ярких новостей дня до деконструкции нынешних интеллектуальных настроений.

В «Туристе: Новая теория праздного класса» Дина Макканелла, книге 1976-го, которую я читал параллельно Пипсу, точно замечено: «Прогресс современности (модернизация) зависит от чувства непостоянства и неаутентичности. Современные люди считают, что реальность и подлинность находятся где-то в другом месте: в других исторических периодах и других культурах, в более чистом и простом образе жизни. Иными словами, обеспокоенность современников «естественностью», их ностальгия и поиск подлинности – не просто случайная и декадентская, хотя и безобидная, привязанность к напоминаниям о разрушенных культурах и ушедших эпохах. Они лежат в основе торжествующего духа современности и его объединяющего сознания…»

Кстати, «Турист» Макканелла, написанный еще до пришествия интернета, выглядит гораздо олдскульнее Пипса, портрет которого можно увидеть в Национальной портретной галерее. Я брал этот томик, выпущенный «Азбукой-классикой», в Лондон сопровождением своему английскому вояжу. Однако, поездка выдалась плотной и стало не до книг. Зато дневники Пипса идеально вписались в моё московское расписание, воздействуя на декабрьский сплин сугубо медикаментозно. Очень удачная прививка против чувства собственной исторической исключительности.

«Музыка захватила меня до такой степени, что мне стало дурно, закружилась голова, как бывало, когда я был влюблён в свою жену; и в театре, и по дороге домой, и дома я не мог думать ни о чём другом; пролежал всю ночь без сна… Кто бы мог вообразить, что музыка может оказать столь сильное воздействие на душу человека. Принял решение учиться играть на духовых инструментах и жену учить тому же…» (27 февраля 1668 года)

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments