paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Тавромахия. Музей Виктории и Альберта

В V&A мне едва не стало дурно: Стендалевка, таки, нагнала меня здесь – в этом самом странном, путанном и огромном лондонском музее, описать который так же невозможно, как и пересмотреть.

Вчера, вроде бы, потратил все метафоры, сравнения и превосходные степени на Британский, а тут всё, раз, и увеличивается тысячекратно – и количества экспонатов (галерей, людей, впечатлений) и экспозиционной непредсказуемости, плотность которой создаёт совершенно особую реальность. Из-за чего в V&A попадаешь уже даже не как внутрь интернета (сеть – нечто внешнее, заэкранное, касающееся лишь по касательной), но зарываешься вглубь солнечной системы, самозародившейся из множества самодостаточных планет.

Оглушённость возрастает из-за того, что какого-то особенно коренного интереса у меня в V&A не было. Зашёл (можно сказать, заглянул) на часок, чтобы поставить очередную галочку. Ведь понятно же, что теперь неизвестно когда попаду в Лондон, а есть не только человеческое любопытство, но и, например, чувство профессионального достоинства, требующее наглядно представлять о чём в твоей газете пишут.
V&A уже какой сезон является одним из главных нюсмейкеров музейного мира, причём не только лондонского или даже английского.
Думая о том, каким может являться типичный (ну, хорошо, ок, исключительный) «музей декоративно-прикладного искусства» и основываясь в думках на всём предыдущем опыте (особняк на Делегатской, венецианское палаццо Мочениго, Кунсткамера – так как декоративное не всегда можно отделить от этнографического, что удваивает не только адресность, но и размах коллекций) видел что-то вроде стильного викторианского особняка, заставленного витринами, в которых пышные платья или фарфоровые сервисы.

В реальности V&A оказался каре монументальных зданий вокзального типа с зелёным двориком внутри и крайне гулкой акустикой. Особенно на нулевом этаже, куда попадаешь прямо из-под земли: V&A крайне удобно и эффектно соединён с бесконечно длинной кишкой подземного перехода, начинающегося на станции Южный Кенсингтон и идущего непонятно куда.
Никогда не ходил по такому длинному тоннелю, отдельно завораживающему своими плавными изгибами и тотальной неопределенностью, даже сравнить не с чем (знаю, да, в своей жизни видел мало, может, исправлюсь) : превосходные степени V&A начинаются уже под землей. Задолго до того, как попадаешь в хаос этажей, галерей, хранилищ и переходов (многие из них, между прочти, оформлены фресками и панно Эдварда Бёрн-Джонса, на которые, вот, уж точно, никто совсем не обращает внимания.

Это здесь попросту невозможно: внимание подавляется и окончательно рассеивается до нарушений вестибюлярного (от слова «вестибюль») ещё в пределах вступительного фойе – поразительно, конечно, как уже в этом хаосе входного холла, смешенного со скульптурной галереей, переходящей в галерею средневековых витражей и деревянных фигур, с магазином и кассами, V&A умудряется многократно обскакать Британский музей, своего главного, безусловно, соперника. В чём-то даже двойника.



Вещная Изнанка Лондона

Первое, что замечаешь: фундаментальный экспозиционный принцип V&A, мешающий подлинники и слепки, реплики многократного воспроизведения и единичные артефакты, правда, умноженные на непотребное количество вариантов и повторений, интерактивные экспликации и качественный музейный дизайн, всё это снимает разницу между копией и оригиналом. Они здесь перемешаны до полного неразличения.
Причём зачастую старинные отливки (как это происходит и в нашем ГМИИ, слепки которого загорают под искусственным освещением, постепенно темнея и безвозвратно впитывая в свои гипсовые поры многолетнюю пыль) выглядят аутентичнее и исторически правдоподобней отлично отреставрированных средневековых объектов (в этом смысле, особенно модерновыми смотрятся бесконечные ряды законсервированных многовековых витражей).

Викторианство, уже само по себе давным-давно превратилось в законченное, успевшее окаменеть, прошлое. Музейные технологии той ещё эпохи – сами по себе памятник не только теории, но и практики, что уже, само по себе, делает V&A таким же уникальным экспонатом, как флорентийские естественнонаучные музеи, манекенам в которых (так прочувствованно описанным Эрве Гибером) больше лет, чем некоторым странам и столичным мегаполисам; или же питерская Кунсткамера – единственная в нашей стране публичная коллекция барочного происхождения, изначально задумываемая как музей.
Минут десять идёшь по подземному тоннелю (здесь даже уличные музыканты особенные – благообразный арфист, похожий на Черчилля, играет главную песенку саундтрека из «Титаника»), пока в одном из боковых ответвлений не мелькнёт стеклянная дверь с лиловым логотипом. Значит, пришли. После чего попадаешь в особенную акустическую капсулу, похожую на звуковой ландшафт школьного фойе после окончания первой смены.

Шума много. Тут же сейчас [до конца февраля] ещё выставочный блокбастер «Революция?» идёт – грандиозный мультимедийный проект, посвящённый английскому року, созданный той же самой постановочной группой, что прославилась блокбастером про Девида Боуи.
Ажитация вокруг «Революции» нешуточная – билетов нет, но в кассы почему-то продолжает стоять очередь. Пускают сеансами, завязанными на количество аудиогидов.
«Революция» пленяет бесперебойной звуковой дорожкой, подобно радиоволне настраивающейся на экспонаты, к которым подходит посетитель. Поэтому в ушах у людей все время старинные хиты и перебор звуковых частот. Ну, да, как в радиоприёмнике. Выставка, таким образом, состоит из двух составляющих - зрелища и его музыкального сопровождения. Свидетели говорят, что такой дубль забирает не по-детски.
Мне, понятное дело, не до «Революции?». Мне бы то переварить, что само под ноги падает. Для первого раза усталому умному достаточно.

Однако, видимо, не всё музыкальное сопровождение сосредоточено в наушниках. Часть его проливается в залы.
Опять же, на третьем этаже есть закуток из четырёх весьма протяжённых залов, посвящённых театру и кино. Открывается он коллекцией кукол, марионеток и театральных макетов Питера Брука, продолжается, ну, например, оперными костюмами или инсталляцией, посвящённой Вудстоку, активно подзвученному, что тоже покоя общему состоянию здания не добавляет.
Оно же всё здесь смешивается и перемешивается в одно единое непонятное ощущение, постоянно толкающее, подталкивающее в спину.
И даже если уже нет ни времени, ни сил, оторваться от созерцания завораживающей каши из искусств и ремесёл невозможно.


Думаю, в этом, как раз, заключается другой важнейший экспозиционный приём V&A – коллекции здесь состыкуются в неочевидном порядке, регулярно актуализируя высказывания и лишая восприятие какой бы то ни было инерции.
Правда, ровно до того самого момента пресыщения (он наступает крайне быстро – ещё в первоочередном вестибюле, повергающем в ступор и растерянность, так как совершенно непонятно куда идти и какое направление осмотра следует выбрать – ведь сюда, в фойе, которое и само по себе является местом экспонирования скульптур, возле которых в превеликом множестве сидят самодеятельные художники с мольбертами, сходится масса альтернативных галерей и коридорных потоков, за каждым из которых зримо громоздится та или иная эпоха или та или иная страна), когда уже сам этот принцип «актуализации высказывания» через смену коллекций, не становится привычным, рутинным, именно что инерционным.

Прыгая из Средневековья в Индию или в Китай, заходя в совершенно пустые анфилады залов с живописью, миниатюрными портретами, архивными фотографиями, гравюрами, черепками, рисунками или же серебрянными украшениями (фарфоровыми гарнитурами, платьями, колесницами, мозаиками, которые представляются всегда бескрайним набором возможностей и вариантов, требующих, каждый раз, отдельного и всестороннего погружения, попросту невозможного – причём не только на бегу, но и на беду монографического использования) научаешься сглатывать очередной незапланированный экспозиционный стык и очередную выставочную ветку, уходящую вбок.

Из всего этого, правда, есть одно дурное следствие – никакие схемы и планы не работают. Постоянно путаешься, возвращаясь в одни и те же проходы и помещения. Что, кстати, совершенно не раздражает – так как в уже виденном всё равно много всего (подавляющее большинство) не виденного. Незамеченного, неотмеченного.
Если V&A и напоминает интернет, то вот этим постоянным «стремлением» сменить картинку и увлечь себя не только интенсивом, но и экстенсивом тоже.

Так, кстати, строится и логика гранд-тура, гоняющего туриста из города в город, в каждом из которых бедняга застревает не больше, чем на пару дней, так как маховик потребления, привыкший к постоянному возникновению нового, требует регулярной смены картинки.
Сейчас подумал, что так не только гранд-тур строится, но и мои собственные лондонские экскурсии, следующие одна за другой в режиме взаимного затирания (вот, кстати, для чего нужны фотографии!).

И эта звуковая капсула, преследующая с самого входа из подземного тоннеля – думаешь ведь освободиться от её аэро-акустических эффектов, поднимаясь на второй, третий, четвёртый или даже шестой этаж, или выходя во внутренний дворик с кафешкой и затейливой садовой инсталляцией, но, нет же, таскаешь за собой этот гул как несобранный парашют. Так как, понятно же, что травма. Только непонятно когда и как пробуравившая извилины.

Но на траблы не обращаешь внимание. Всё ещё постоянно отвлекает, опять же. Забываешься. Даже не представлял, что меня могут увлечь те же слепки, идущие в одном из старинных корпусов V&A с двух сторон. Ренессансные скульптуры, фризы, майолики, части архитектурных украшений, фасады, надгробья, рафаэлевские фрески над ними.
Всё это плотно расставлено каменным лесом, ну, или кладбищем в особой директории в три этажа.
Через мостик-переход другая, симметричная, но посвящённая уже античным колоннам и триумфальным аркам, закрытым, правда, для посещения и превращённым в открытое хранение, созерцать которое можно только с балкона.

Ты туда спускаешься на половину этажа вниз и как бы попадаешь в отдельный музей, посвящённый европейскому Средневековью (британской медиевистика выставлена в другом, не менее обильном, месте) с массой роскошных артефактов, вновь перемешанных с реконструкциями.
Оттуда попадаешь в странный проход между старыми и новым корпусами, внутренние стены которого служат основой для деревянных лестниц и фасадов, снятых со старинных английских зданий. Что-то типа русских наличников, но, правда, в три-четыре этажа размером – старинное деревянной кружево, вместе с балконами и лестничными пролётами. Тут же наборы самых разнообразных горгулий и деревянных скульптур, разнообразие которых (от народных примитивов до барочных облаков в духе Пинзеля) закрывает вопрос российских коллекций деревянных фигур, не глядя.

Оттуда, впрочем, попадаешь в другое огромное светлое помещение, реконструирующее, ни много, ни мало, церковное пространство католического храма - с центральным нефом, алтарной апсидой, пресвитерием, трансептами и даже заалтарными сокровищницами (в них хранятся, в звуконепроницаемых витринах, торжественные одеяния церковных иерархов).
А есть ещё зала (правильнее назвать бы её майданом) рассказывающая историю ренессансного города - с лоджиями, притвором, скульптурами на деревянных столбах, парящим по центру неба распятием и особенной, расчисленной атмосферой внутреннего порядка.

Я долго игнорировал залы Китая и Японии, ну, хотя бы, для того, чтобы сосредоточиться на том, что относительно хорошо знаешь (имеешь представление), но постоянно утыкаясь в витрины, оформленные как японские бумажные дома и пагоды, с манекенами самураев, огромными веерами и комплектом театральных костюмов, я решил сократить угол и пройти напрямую, а угодил в отдельный музей про буддизм и дзен-буддизм. В театральную коллекцию, впрочем, я угодил точно так же случайно, так как потерялся среди погонных метров живописного бидермайера и коллекций музыкальных инструментов.

Пространств в V&A так много, что не хватает ни смотрителей, ни самих туристов – в некоторых отделах, отсеках и аппендиксах я гулял в полном одиночестве.
Именно что гулял, стараясь не обращать внимание на обильные урожаи предметов, понатасканных со всего света и расставленных, свисающих и вмурованных в стены в единственно правильном порядке. Ходишь и, почему-то, киваешь. Причём уже не отдельным предметам, сливающимся в одно азиатское лицо бесчисленного множества, но самим этим залам, расположению их в пространстве, дверным косякам, особенно эффектным выгородкам.

Ага, так вот для чего, понял Штирлиц, нужны выставки, выхватывающие из бесконечного числа экспонатов отдельные категории и обрамляющие их дополнительным вниманием. Возможно, это у страха глаза велики, но тогда, в V&A, я подумал, что этот музей вполне может позволить себе устраивать десятки, если не сотни параллельных выставок по всему свету, открывать филиалы чуть ли не в каждом английском городе и всё равно у него не убудет.
Причём, ни от количества его, ни от качества – демократические институты, даже и осиянные монаршим благоволением, крайней трепетно относятся к материальной стороне окружающей жизни.
Из-за чего новых комфортных предметов становится всё больше и больше, но и старые ведь поди никуда не деваются.
Это ж надо ухитриться сохранить и, следовательно, приумножить «культурное наследие» в таком количестве (вот, что, на самом деле, внушает подлинную зависть), что товарооборот в антикварном деле вполне сравним с объёмами иной отрасли процветающего народного хозяйства.

М-да, только совершенно непонятно для кого всё это (за исключением локальных специалистов, разумеется) собрано. Главное, конечно, что оно есть и широкой, властной рукой, не терпящей возражений, вырывает «маленького Евгения» из реальности. Предлагая замену и вполне выпуклую (материальную, конкретную, а не виртуальную как интернет или умозрительную как при чтении) альтернативу.

Хотя и немного хаотичную, так как обилие экспонатов и отсутствие единой повествовательной логики способствует ощущению тотальной захламлённости, как если попадаешь в кладовую богатого барского дома. Но хаос этот кажется укрощённым кураторами, а путаница оборачивается подзабытым уютом, словно бы перекочевавшим в V&A из сборника хорошо иллюстрированных сказок. Ибо вырывает из повседневности, крутит-вертит, но, в итоге, никуда не приводит, подобно Королеве из Зазеркалья, бежит на месте. Ради самого бега, что ли?

Но это, так сказать, в общем и целом, а как быть отдельному и конкретному человеку, сталкивающемуся с нагромождениями коллекций V&A в своей повседневной жизни?
С чем это можно сравнить? Разве что с самим бескрайним, бесконечным Лондоном, точно так же «состоящем из сотни деревень», каждая из которых обладает собственным норовом.
С городом, облепившим холмы и сползающим с холмов к реке, каждый раз, с каждым мостом, поворотом, перекрёстком, разбегом улиц, начинающимся словно бы заново.

Другое дело, что в Лондоне нет ощущения загромождённости – всё-таки «человеческое измерение» с домами в три-четыре этажа – великое завоевание демократии, позволяющей не только свободно дышать, но и видеть вокруг себя небо. Слишком много простора никогда не бывает – особенно в [этой] конгломерации, растянутой от края и до края; от одной линии горизонта и до другой: особенно хорошо это заметно ночью, когда летишь над городом на самолёте или возвращаешься в Hammersmith на постой и District [зелёная ветка tube] долго-долго ползёт по верху, среди кварталов, разбегающихся в разные стороны – кварталов, состоящих из маленьких, локальных крепостей и замков с крошечными садиками на задах.

Лондон не заставлен ценной мебелью, но он же точно так же нелогичен, как это музей, ибо право на собственность никто никогда не отменял, вот оно постоянно и влезало в градостроительные планы и практики, всячески бодяжило городское пространство «оконцами в небо», как на любой лесной опушке, за исключением, разве что, самого центра-центра.
И если верховная власть расстраивалась (в смысе разрасталась) в арифметической прогрессии, то состоятельные и уважающие себя горожане (собственники, обслуживающий персонал, да мало ли кого заносило сюда, в Лондон, со всех концов света. Хотя бы и Белу Бартока или Бориса Березовского) расползаются по акватории в прогрессии геометрической.

В Национальную галерею и во вчерашний Британский музей стаскиваются чужие, чужеродные предметы, только здесь, вместе с новой пропиской, обретающие идентичность.
В обоих Тейт и в Национальной портретной галерее собираются вещи, формирующие собственный (и немного со стороны) взгляд на себя и свою особость. И, кажется, только V&A напрямую занимается уже не самоопределением, но самим составом вещества «лондонскости», с его складками и подробностями, дождями и туманами. V&A – изнанка этого самого вещества, добротно твидовая, все узелки наружу.

Как же случилось, что мне поплохело?
То, что сознание меняется понимаешь не сразу, но, хотя бы, из изменения графика ежедневного питания. Как-то легко забываешь поесть, откладываешь обед, даже несмотря на то, что завтрак не был особенно плотным: всё время возникают обстоятельства, мешающие обратить внимание на собственную физиологию, пока она не возопит, наконец.

Идёшь по подземному переходу (описывая V&A, всё время, почему-то, терапевтически хочется вернуться к началу визита), сознание собрано в пучок и знает цель, но уже в вестибюле оно теряет почву под ногами и плывёт.
А когда уже непосредственно сталкиваешься с изобилием, многократно превышающим когнитивные пороги, земля уходит из-под ног окончательно и бесповоротно. Целиком превращаешься в глаза и в шлем, к которым эти два глаза присобачены.

Собственно, метания по этажам и проходам, галереям и отсекам, коллекциям, временам, странам и континентам вполне описываются желанием обрести опору, прислониться к чему-то не только понятному и знакомому, но и со-масштабному.
Да-да, V&A – именно тот случай, когда «человеческое измерение» (а декоративно-прикладное искусство ровно такое измерение и есть) внезапно оборачивается прямой противоположностью – ибо когда его слишком много, то оно, и вправду, бесчеловечно.

Музыка, опять же. «Революция?», только её мне не хватало. Представляю, чтобы со мной случилось, если бы я надел громкий аудиогид с бескомпромиссной радиоволной. Нет, всё-таки, не представляю. А ещё в V&A проходит «Лондонский фестиваль дизайна» (а ещё большой проект, посвящённый истории нижнего белья), из-за чего некоторые залы переоборудовали под временные инсталляции.
В один из них я, в районе хранилищ серебряной утвари (на которую я даже не стал тратить внимания – просто увидел как она таинственно мигает в отдельном коридоре и пошёл дальше), забрёл случайно. Вижу дверь с табличкой, за которую все заходят, и когда дверь открывают – за ней темно. Интересно же!

Зашёл, а там посредине длинный стол, похожий на экспозиционную витрину для горизонтальных штучек и ничего более. Гобелены, разве что.
Только по потолку и по стенам сползает видеопроекция, напоминающая водные потоки. Но это не вода, а что-то вроде шерстяных прядок, сплошным потоком – на весь, значит, потолок, «раскачивающих лодку».
Потому что стены, встречаясь с движущейся видеопроекцией, начинают искривляться и как бы ползти к этим потокам навстречу.
Потому что (я давно заметил) когда за окном комнаты идёт дождь или падает снег, очень скоро начинает казаться, что комната, вместе с домом, устремляется навстречу каплям и снежинкам, забираясь всё выше и выше в переменную облачность. Так вот здесь использован ровно этот же эффект.

Но и это ещё не все. Длинный стол всё время движется – его неровная поверхность всё время норовит нагнуться, либо взбухнуть, превратившись в трехмерную модель, ну, например, волны или ландшафта. Столешница, получается, постоянно движется навстречу проекции, стекающей с потолка.
Звучит тревожная (или, напротив, медитативно-умиротворяющая, смотря с какой стороны посмотреть) электроника.
Я пытаюсь снимать инсталляцию на видео и чувствую, что поплыл вместе с комнатой, а виртуальные колебания распространились для меня и на пол тоже. Захотелось на что-нибудь опереться (хотя бы на волновой изгиб столешницы, реальная форма которой так и осталась мне неведомой), закрыть глаза, перевести дыхание.
Захотелось отойти в сторону и выключить сознание как свет в комнате, чтобы одномоментно прекратить работу всех органов чувств, словно бы заблокированных в палате интенсивной терапии. Паники не было, убыстренное сердцебиение быстро прошло. Выступил пот.

Отлежавшись Отдышавшись я выполз к галереям с драгоценностями, твердо намеренный поворотить на выход.

Поворотить на выход означает еще приблизительно часовое блуждание, только отчасти приближающее к выходу, так как по пути снова попадаются очередные заманухи да отвлекаловочки, раздваивающиеся на параллельные экспозиционные просеки. Ну, и так до бесконечности.
Выбраться из V&A удалось уже после первого объявления о том, что до закрытия музея осталось немного минут. То, что я был не в себе, говорит и то, что в V&A я ни разу не доставал из сумки куколку-потеряшку, которая вчера так славно позировала мне перед мраморами Парфенона. Забыл про неё напрочь.
Очень уж многомерность «человеческого измерения» захватила. Захватила, схватила да и унесла.

Locations of visitors to this page


Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Вещная Изнанка Лондона

Еще больше моих фотографий из музея тут: http://paslen.livejournal.com/2096717.html
Tags: Лондон
Subscribe

Posts from This Journal “Лондон” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

Posts from This Journal “Лондон” Tag