paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Переписка Пауля Целана и Ингеборг Бахман, изданная Ad margenem

Из двух поэтов, вступающих в переписку, главным «поэтом» здесь оказывается Целан: письма его темны и метафоричны, речь прерывиста и затруднена (кажется, что он почти всегда захлёбывается, но не от волнения, а от «груза небес»), когда главное ускользает от понимания.

Впрочем, Бахман читала (воспринимала) Целана адекватно и до донца (до донца), иначе не сохранила бы любовь (привязанность) к человеку со сложным, болезненным характером, углублённость которого всё время шла в рост перманентной депрессией и постоянно нарастающим симптомом, в конечном счёте, приведшим к самоубийству.

Особенно трудным оказывается последнее десятилетие жизни Целана, отягчённое обвинениями в воровстве стихов у поэта Голля, намеренно подстроенное его вдовой. То, что в письме к Максу Фришу, бывшему тогда спутником Бахман, он называет «объективной демонией», из которой ему уже просто не выбраться.

Все письма к Фришу, напечатанные в приложении, полны этого ужаса, накладывающегося на травму холокоста и разрастающегося до вселенских масштабов. Перманентный стресс, годами заполнявший все целановское существо, окончательно разрушил человека, только-только начинавшего выправляться после военных потерь.

От всех, в том числе, самых близких ему людей, он постоянно требовал решительных и активных действий в борьбе с вдовой Голля (тем более, если ты литератор с именем и имеешь выход на действенные трибуны), расследований международного антисемитского заговора, обвинявшего его в обмане и шарлатанстве. А если Фриш и Бахман (Генрих Белль или Рене Шар) не торопились разоблачать мировую литературную закулису, Целан рвал с такими, понимаешь, псевдо друзьями, не задумываясь.

В книге таких писем очень даже много – когда то Пауль, то Ингеборг предлагали больше никогда не общаться, замолкали на годы, но, потом, снова и снова возвращались к любовной связи, становящейся всё более и более умозрительной и заочной. При том, что Бахман, как могла, даже на расстоянии (она в Риме или в Мюнхене, он – в Париже) пыталась помогать и воздействовать на главную любовь своей жизни, постоянно раскладывая (деконструируя) умозрительные клетки, строимые Целаном с упорством, достойным лучшего применения, как изощрённейший психоаналитик.

«Я и в самом деле считаю: самое большое несчастье заключается в тебе самом», так как Паулю важно стать жертвой. «Однако ты не хочешь понять, что это всё ничего не значит, ты хочешь чтобы всё это безмерно усилилось, ты хочешь, чтобы всё это погребло тебя под собой. В этом твоё несчастье, которое я считаю более серьёзным, чем несчастья, с тобой <реально> случающиеся».

При том, что Целан, естественный эгоцентрик, лишённый, разумеется, кожи, не особенно щадил свою любовь и долгое время не особенно ценил её: «Из всех несправедливостей и оскорблений которые до сих пор выпадали на мою долю, самыми тяжёлыми были для меня те, что исходили от тебя, - ещё и потому, что я не могу отвечать на них презрением или равнодушием, потому что мне не защититься от них, потому что моё чувство к тебе всегда остаётся слишком сильным и делает меня безоружной…»



Переписка Целана и Бахман

Бахман, конечно, тоже не подарок, вообще, они друг друга стоят. Впрочем, с самого начала у них же всё так и складывалось – не как у людей.

Многих писем и записок не сохранилось, поэтому составители, с одной стороны, дополнили переписку двух поэтов двумя дополнительными – эпистолярным диалогом Целана с Фришем и Бахман с художницей Жизель Целан-Лестранж, сначала женой, а затем вдовой поэта, которой он, одно время, изменял со своей Ингеборг, а затем всё рассказал Жизель. Ибо врать – ещё хуже.

Позже дамы познакомятся и будут общаться даже после самоубийства Целана, когда жизнь, казалось, кончена (и это в сорок жизелевых лет). Ну, а пока, Целан знакомит жену и боевую подругу (схожий эпизод был и в истории отношений Хайдеггера и Арендт, впутавших в свою любовь и переписку несчастную Эльфриду), ну а пока можно оценить степень любви и великодушия Жизель, писавшей Инге: «Этим вечером я впервые читала Ваши стихи, очень долго. Они потрясли меня. Благодаря им я поняла многое, и мне теперь стыдно за ту реакцию, которую я проявила, когда Пауль вернулся к Вам. С сегодняшнего вечера, думаю, я знаю Вас несколько лучше. Я понимаю, что Вы должны были пережить за последние шесть лет. Я плакала, Ингеборг, когда читала многие Ваши стихотворения. Я поняла, и мне стало стыдно за себя. Мир в самом деле был очень несправедлив по отношению к Вам. Всё в нём устроено так плохо! Я страдала, Вы это знаете, когда чувствовала, что Пауль отдаляется от меня, что расстояние между нами увеличивается… когда он вернулся в Октябре, но Вы страдали намного больше. Намного».

Кроме трех переписок, в книгу включены все инскрипты. Большинство из них не слишком выразительны. Все свои книги и публикации, Целан дарил Бахман с одной и той же формулой «Для Ингеборг – Пауль». Менялись лишь даты. Она отвечала любимому взаимностью. И тогда имена менялись местами. Но тире, между ними, всегда сохранялось. Понятно, что инскрипты включены в сборник ради самой первой подписи – когда на альбоме репродукций Матисса, Целан написал стихотворение «В Египте». Позже оно войдёт в его вторую книгу «Мак и память». В нём мужчина, спящий с иноземкой, рефреном вспоминает Руфь, Мириам и Ноэми, «обратившихся в воду».

То есть (перевожу на общечеловеческий), роман девочки и мальчика начался с текста, в котором мальчик говорит об убитых соплеменницах, которых заменила в его койке гойка (отец Бахман был нацистом). То ещё радостное приветствие, просто-таки «идеальное» для конфетно-букетного периода:
Позови их, пусть выйдут они из воды: Руфь! Ноэми! Мириам!
Убери украшеньями их, когда возляжешь с чужой.
Убери украшеньями их из облачных прядей чужой.
И скажи, чтоб услышали Руфь, Мириам, Ноэми:
Смотрите, я сплю с ней!
Кстати, читая письма Пауля Целана, кажется, я начал понимать, откуда в его текстах возникают все эти постоянные рефрены и гипнотически воздействующие повторения: они знак неизбывности травмы и возвращения симптома, жужжащего по кругу. Вот и вся переписка Пауля и Ингеборг, подобно «Фуге смерти» построена постепенно натягивающейся спиралью, внезапно распрямившейся и образовавшей знак бесконечности.

Ей было 22, ему 28. Вена, 1948 год. Только что закончилась война, в которой он потерял родителей, погибших в концлагере; сам он был заключен в трудовой лагерь, откуда попал в СССР (так как Буковина стала советской), откуда уехал сначала в Бухарест, затем, вот, в Вену, где и встретил, на пути или по пути, молодую, талантливую и, ему под стать, замороченную девчушку, с которой провёл пару счастливых недель (или месяцев?), изменивших всю её судьбу, а его не изменивших. Потому что уже тогда Пауль окуклился внутри своих травм и потерь, внутри чёрной дыры нездоровья, откуда постоянно доносятся шорохи и стоны – сигналы, напоминающие писк спутника земли, доносящегося из открытого космоса.

«Моё молчание, наверное, понятнее, чем твоё, потому что тьма, которая навязывает его мне, старше…» Даже в молчании они не равны.

Дальше он едет в Париж, она остаётся в Вене, но очень хочет к нему. Пишет ему постоянно (Пауль чаще отмалчивается или отделывается отписками), стремится приехать в гости или насовсем. Но она ему, будто бы, не очень нужна. Занятый своим сокровенным, переливающимся через края стихотворений, он её «тупо» не видит. Не замечает. Относится как к помехе, сопровождающей процедуру понимания – ведь она, как поэт, близкий по эстетической платформе, чувствует его тексты изнутри и, как может, пропагандирует. Сначала среди знакомых, затем – среди слушателей (долгое время Бахман работает на радио).

В этой части переписки Пауль и Ингеборг, более всего похожи на персонажей Хулио Кортасара, входивших в «Клуб анонимных невротиков» и похожих по стилю, как жизни, так и слегка приджазованного писания. Мировосприятия (так идеально теперь оформленного целановскими циклами Ансельма Кифера в его неповторимой манере, что от них невозможно, да, видимо, и не нужно, отрешиться).

«Трудная встреча с Парижем: поиски комнаты и людей – и то и другое разочаровывает. Болтливые одиночества, растаявший снежный ландшафт, приватные тайны, нашептываемые всем и каждому. Короче, увеселительная игра с мрачными материями – поставленная, разумеется, на службу литературе. Иногда стихотворение кажется маской, существующей лишь потому, что другие порой нуждаются в какой-то штуковине, за которой они могут спрятать свою нежно любимую повседневную рожу. Однако хватит ругаться – наша Земля не станет от этого круглее, а в Париже и этой осенью во второй раз цветут каштаны…»

Кажется, Целана убило полное отсутствие юмора, помноженное на вынужденную вселенскую скорбь. А еще гипертрофированное чувство ответственности за погибших, которых он, случайно выживший, всех будто бы теперь представляет. В случае Целана это не было (и не могло быть у столь извращённо искреннего человека) спекуляцией, это стало проклятьем.

Короче, от «объективного демонизма» переписки двух патентованных невротиков не оторваться, всё, как мы любим. Однако, с другой стороны, из всего этого тоскливого психологического текстуального морока трудно выделить что-нибудь афористическое, способное стать эпиграфом или, хотя бы, рядовой выпиской. Что, на самом деле, является знаком увлечённости самой историей и её развитием, а не интеллектуальной аранжировкой.

Тем более, что дальше (сначала я написал «примерно в середине книги», но, на самом деле, прошло всего 36 страниц и три года, настолько тяжело переписка, сжатая в пружину, идёт, разбухая в восприятии примерно как опусы Антона Веберна) у Целана случается очередная непредсказуемая сшибка и он меняет вектор отношения к Бахман с центробежного на центростремительный.

Кортасаровская «62. Модель для сборки» становится вариантом «Евгения Онегина»: здесь, значит, тоже отвергнутая влюблённая внезапно, когда она уже принадлежит другому (да и у тебя самого жена и сын), становится самой ценной мебелью в метафизическом доме. Теперь уже Пауль засыпает Ингеборг письмами и даже стихами (знает на что давить), эпистолярно её всячески преследуя. Впрочем, как и не эпистолярно. В Кёльне они встречаются на писательском съезде, любовь вновь накрывает обоих.

Но ведёт дальше уже Бахман, опекая Целана, успокаивая его, устраивая его литературные дела и, видимо, что-то предчувствуя. За девять лет до его гибели, она пишет: «Несомненно, несчастье придёт, оно уже идёт, оно придёт сейчас извне, но ты санкционируешь его приход».

Пауль тоже пророчествует. Неслучайно, стихотворение, написанное в относительно благополучном 1951-м и приложенное к очередному замирительному письму, называется «Вода и огонь». Целан прыгнет в Сену, предположительно с моста Мирабо, примерно 20 апреля (именно тогда Жизель его потеряет: к тому времени, уже два года как, после двух нападений Пауля на неё, они не живут вместе – «В четверг 16 апреля мой сын Эрик, который как обычно обедал с Паулем, заметил, что отцу опять очень плохо. Я сама позвонила Паулю на следующий день, и вплоть до воскресенья, 19 апреля, все друзья, которые пытались с ним связаться или его видели, только подтверждали, что он опять в кризисном состоянии. В ночь с воскресения на понедельник, 19/20 апреля, он покинул свою квартиру, чтобы никогда больше в неё не вернуться…»). Бахман сгорит в домашнем пожаре римской квартиры. Точнее, получит сильные ожоги в ночь с 25 на 26 сентября 1973-го года, несовместимые с жизнью, и 17 октября скончается в больнице.

Книгу завершает хронологическая таблица, включающая литературные и биографические события. Она показывает, что последней, в декабре 1991 года, умерла Жизель Целан-Лестранж. Впрочем, Макс Фриш тоже умер в 1991-м. Только в апреле. Я погуглил и нашел фотографию сына Целана, он сейчас тоже стал поэтом и выступает на литературных фестивалях. Очень похож на отца, ныне ему, по возрасту, в сыновья годящийся.

Locations of visitors to this page


Сокращенная версия рецензии вышла в "Новой газете": http://www.novayagazeta.ru/arts/74458.html
Интервью с режиссёркой, поставившей по этой переписке фильм: http://seance.ru/blog/interviews/die-getraeumten/
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments