paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Два лика Рильке: Воспоминания Марии фон Турн-унд-Таксис-Гогенлое и Лу Андреас-Саломе ("Водолей"2016)

До этой книги у меня был определённый и законченный образ Рильке, сформировавшийся после чтения его текстов. Мемуаров о поэте раньше я не читал, хотя с биографией был знаком в общих чертах – Николай Болдырев, приятель моей чердачинской юности, всю жизнь переводил Рильке, пропагандировал его творчество и писал большие герменевтические эссе. Нынешнюю книжку тоже он перевёл и составил. В неё вошло два мемуарных очерка, двух «материнских подруг» Рильке, как назывались сильные женщины, чьего внимания и тылов поэт искал всю жизнь. Причём, первая из них Лу Андреас-Саломе связана с «первой» частью жизни Рильке, его поездками в Россию и «Часословом», а вторая, княгиня Мария фон Турн-унд-Таксис-Гогенлое, хозяйка замка Дуино, которой посвящены Дуинские элегии, будто бы ответственна за «вторую» часть его биографии.

Обе дамы написали свои тексты, как отклик на смерть поэта от лейкемии в 1926-м году, причём очерк Соломе 1928-го года больше всего похож именно на распространённый, затянувшийся некролог. В нём почти нет непосредственных впечатлений от поэта и воспоминаний об конкретных обстоятельствах. Вся фактура здесь сконцентрирована в обильном цитировании писем Рильке, остальное же – психоаналитическое, предельно концептуальное толкование страхов и поступков поэта, всю жизнь ищущего ангелов. Видел в продаже книгу Лу Саломе, посвящённую Фрейду и Ницше, но боюсь, что и там, в качестве основного блюда, выданы путанные рассуждения, из которых не без усилия приходится извлекать крохи полезной информации.

Метод свой она объясняет так: «Вполне сопоставимы три способа, какими можно было бы описать творчество и жизнь Райнера Мария Рильке: как очерк его художественного восхождения, как опыт психологического исследования этого пути и наконец как собрание воспоминаний о нём. Из каждой возможности можно извлечь бесконечное богатство… Начертанное мною на этих страницах сознательно исключало попытку внести вклад в трёх названных возможных направлениях: как в смысле критических оценок, так и научно-исследовательской аналитики, ровно и собрания биографических дат. Ведь если из какой-нибудь переписки взять одни только ответы, то это уже будет подобно акту почти повторного вступления во владение исчезнувшим, последней совместностью бытия – диалогом. Едва ли не спрашиваешь себя: а стоит ли ещё что-то делать

Кстати, о переписке. Согласно Болдыреву, поэт написал за свою жизнь под десять тысяч писем. Учитывая, какой выделки каждое из них, это, безусловно больше, чем много (по-русски есть лишь самые малые крохи этого богатства) и это ещё одно свидетельство крайнего одиночества Рильке.



Три Рильке

Впрочем, Райнер Мария был настолько странным существом, выламывающимся из общепринятых представлений (которыми если его судить, выходит вообще что-то не очень привлекательное), что и вспоминают его какими-то исключительными дискурсами, имеющими мало признаков, привычных для вспоминательных книг. Любые мемуаристы паразитируют (таковы законы жанра) на своих любимых/нелюбимых героях, однако, только в случае с демонстративно ведомым Рильке (Лу, например, сменила ему имя «Рене» на более мужественное «Райнер»), «подруги-матери» превращают свои выступления в самодостаточные бенефисы. Из-за чего, например (таково следствие предельной субъективности формы), образ Рильке начинает почти двоиться.

Несмотря на то, что обе гранд-дамы говорят о его исключительной инфантильности и повышенной восприимчивости, возникают оттенки – у первой поэт похож на Свана, у второй – на чеховского дядю Ваню, хронического неудачника, принёсшего в жертву всё, для того чтобы увидеть небо в алмазах. В большей степени это –свидетельства не о человеке, но о времени, в котором он жил, о ментальной ситуации, реконструирующей если не контекст, то уж точно атмосферу.

Разные читатели преследуют в книгах разные цели. Для моей – составить собственное впечатление о человеке, максимально близкое к «правде жизни» – более полезной оказались воспоминания княгини Турн-унд-Таксис-Гогенлое 1932-го года. Родившаяся в Венеции (вот почему Рильке частенько ездил туда, навещать подругу), она окружила себя не только произведениями искусства, но и исключительными людьми, типа Рудольфа Касснера или Гуго фон Гофмансталя, которому, кстати, она так объяснила разницу между ним и Райнером Марией: вы, мол, Гуго – поэт жизни, а Рильке – поэт смерти. И эта краткая и ёмкая характеристика объясняет для чего Рильке постоянно нужны были ангелы и отчего это от его, вроде бы как вдохновенно боговдохновенных и едва ли не экстатических, религиозных гимнов веет леденящим ужасом да ладаном.

Если Лу Саломе прячет авторскую гордыню за маской научной объективности, то княгиня Турн-унд-Таксис-Гогенлое вплетает образ Рильке в стиль своей собственной жизни, изысканной и крайне утончённой, из-за чего Рильке начинает напоминать персонажа Пруста, первый том эпопеи которого, кстати, он подарил однажды княгине. Такой хрупкий, ранимый и даже женственный, что в сравнении с ним даже безбытный Мандельштам или неприспособленный Воденников (не говоря уже о неприкаянном Пастернаке) будет казаться Шварценеггером. Впрочем, у этой потусторонности и надмирности есть и обратная сторона – поэт оказывается сосредоточенным только на «производственном процессе», не желая отвлекаться ни на что другое. Кажется, именно в этом и заключалось его постоянное странничество и, следовательно, зависимость от других людей, дававших ему деньги, предоставлявших кров в замках и бравших его с собой в путешествие. Выстраивание такой коммуникации – отдельный труд и отдельный талант.

«Я собиралась навестить моих внуков, которые находились в институте в Ролле. Рильке снял квартиру неподалёку, в маленькой деревушке под названием Etoy. (Я утверждала, что он выбрал её исключительно из-за буквы «у», которую он всюду, куда мог только вставить, выписывал с особой любовью). Выбор был отличный. Из его окон был прекрасный вид на озеро и на Савойские горы. Перед домом двумя террасами цвели сады. Всюду были розы – Рильке любил их так же сильно, как и я».

Это только со стороны кажется, что, мол, хорошо устроился примаком да приживалом на важных городах, а если только задуматься о том, где, на самом деле, был дом Райнера Марии, где, например, он хранил вещи, рукописи, книги? И не сообразишь, так как Рильке сколь экзальтированно влюблялся (в воспоминаниях Турн-унд-Таксис-Гогенлое есть две таких истории – с актрисой Дузе и с поэтессой мадам де Ноай, которую поэт начал избегать лишь для того, чтобы не попасть под её влияние), столь быстро остывал, чураясь любых отношений. Из-за чего, кажется, и его жена с дочкой (как и их дом) могли служить ему прибежищем и приколом.

«В последний вечер в Ролле Рильке припозднился у меня, разговор у нас был долгим, мои записи сообщали о нём следующее: «Я в постоянной заботе о Serafico («серафический доктор», титул святого Бенавентуры и Фомы Аквинского, синонимичный другому, «ангелическому доктору» - имя, лично придуманное княгиней для Рильке). Неужели он никогда не обретёт покоя, неужели никогда не найдёт женщину, которая бы полюбила его настолько, чтобы понять, в чём он нуждается: чтобы она жила только для него, не думая о своей собственной маленькой незначительной жизни? Бедный Serafico, как кротко он снова и снова спрашивал меня неужели я не верю, что где-то есть любящее существо, готовое отойти на задний план в то мгновение, когда его позовёт голос? Дать ответ было нелегко. Ведь он требовал ничуть не меньшего, чем женщину, которая бы подарила всё своё сердце, ничего не требуя взамен! Его вопрос был бы весьма наивным и эгоистичным, если бы в нём не чувствовалась властная воля его судьбы, которую не остановить никакой силе. Но если даже такая женщина и существует, то как её найти

Если верить воспоминаниям (а княгиня Турн-унд-Таксис-Гогенлое тоже претендует на запротоколированность своих показаний – в основе мемуарного очерка у неё не только письма Рильке, но и свои собственные подневные дневниковые записи), Рильке бежал любой определённости в отношениях и в быту, почти всегда находясь в подвешенном состоянии. Это позволяло ему, во-первых, отрываться от своего времени (и только в Первую мировую, несмотря на аристократические и влиятельные знакомства, его вполне конкретно призвала его на военную службу. Впрочем, рухнувшего под тяжестью вещмешка, Рильке уже очень скоро перевели в военный архив), а, во-вторых, прекратить себя, окончательно и бесповоротно, в машину для производства текстов.

Он «в качестве художника до такой степени продвинулся в запредельное, что свою цель смог найти лишь перейдя границу искусства – где он уже сам себя не мог понимать (вместить). У этой предельной границы, где ему словно бы удалось огласить несказанное, он оплачивал это своё небесное царство спуском в преисподнюю всего сказываемого, способного к сказительности, в чём находит приют человеческое бытиё…» Далее Лу Андреас-Саломе упоминает «лишь стихи Гёльдерлина, его собрата», чтобы уже окончательно стало понятным, о чём и каком запределе идёт у неё путанная речь.
Этот, вполне легитимный способ бегства от главных жизненных страхов, был направлен не на достижение достатка и славы, которая его тяготила, но перемене участи и снятию остроты невроза. Это же ещё и история того, как человек даже не пытается придерживать свой симптом, но, напротив, всячески ему потворствует, холит и лелеет, что, конечно, хорошо для стихов и искусства, но совсем нехорошо для повседневной жизни.

Впрочем, княгиня начинает свой очерк с описания полностью умиротворённого человека, умиравшего совершенно счастливым.

«Видела ли я когда-нибудь более сиятельный лик, слышала ли более блаженную речь? Казалось, он разрешил загадку жизни; радостям и страданиям, счастью и несчастью, жизни и смерти, всему-всему он одобрительно откликался, всё принимая и постигая с неописуемым ликованием. И наблюдая за ним и слушая его, я была глубоко взволнована, видя это лицо, обычно исполненное бесконечной меланхолии, столь внезапно просветлённым.
Мне следовало тогда понять: он достиг вершины, взобрался на высочайший пик и увидел лик Божий – и вот теперь ему предстояла только смерть
…»

«Два лика Рильке» открываются относительно «земными» воспоминаниями княгини Турн-унд-Таксис-Гогенлое, затем следуют более абстрактные и отвлечённые построения Лу Андреас-Саломе, плавно переходящие в эссе Николая Болдырева «По дороге к ангелу, или Эрос путника», занимающего едва ли не четверть всего объёма книги. Болдырев, недавно выпустивший свои переводы из Рильке в семи небольших, изящных томиках (вопрос о качестве и особенностях этой работы оставлю для другого текста – этим летом пока я внимательно изучил лишь три выпуска) чувствует себя здесь своим, среди своих. В отличие от «материнских подруг», конечно, он никогда не знал Рильке лично, но занимался этим так долго, что сам, отчасти, стал Райнером Марией.

Это позволяет ему писать о Рильке изнутри, делая его персонажем фильмов Вима Вендерса (если кто помнит, то ангел из «Неба над Берлином» говорит именно рилькевскими строчками), тем более, что эссе Болдырева построено примерно так же, как предыдущие тексты – они разгоняются через цитирование недоступных обычному читателю текстов. В этой части сборника наиболее интересными и объёмными оказываются воспоминания историка искусства Вильгельма Хаузенштайна, рассказывающего о мюнхенском периоде жизни поэта, когда тот был соседом Пауля Клее (кстати, удивительно точная, интуитивно подобранная пластическая рифма к творчеству поэта). Это ему принадлежит знаменитая фраза о том, что «этот поэт умел труднейшее: быть только гостем» и понимание того, что в действиях такого гостя самое важное.

«Ландшафт Химзе прекраснейший в Баварии; он мягок и великолепен. Но только присутствие поэта благословило его на совершенную красоту, которая так и стоит перед моими радостными и печальными глазами. След великих людей теряется в их делах. Наполеон установил новый политический мир. Райнер Мария Рильке сделал для мира нечто почти незаметное. Он прогуливался на природе. Он сидел под платанами, стоявшими подобно колоннам перед старинным замком хозяев Химзе, бродил, укрытый в свою хрупкость, в районе старого фруктового сада… Самое малое, что можно было по нему заметить: как он нёс в своём сердце урожай дня. Прекраснейшим же было заметить по Химзе, что здесь был Рильке, человек, звавшийся Рильке, это сердце, это око, эти ступни…»

У театральных артистов такое состояние называется «наполненностью»: когда актёр ничего, вроде бы, не делает, просто присутствует на сцене. Однако, наполненность его делает исключительным пунктумом, от которого невозможно оторвать взгляд. В таком случае тексты выполняют роль «документации перформенса», золы и пепла, остывших за давностью лет.
Нам, читающим Рильке в переводах, да ещё и сто лет спустя, остаётся лишь музейная сладость на кончике языка. То, что он продолжает притягивать и тревожить, говорит о силе бытийного посыла, накрученного симптомом и всё ещё впечатляющего последствиями выхода за все возможные (и только в рамках возможного) границы.


Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 51 comments