paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Как Даня Кьеркегора и Кафку читал, а Рокотова с Билибиным - не очень.

До сих пор не понимаю, что Даня хотел сказать этим своим перформансом с книгами, который он длил несколько дней подряд, с несвойственной ему настойчивостью. Когда приносил мне книги, одну за другой, присаживался или прикладывался рядышком и изображал, что читает. Главное, чтобы книга была толстой. Хотя даже толщину книг Даня понимает совершенно по своему, реагируя на непонятные мне показатели и не самые яркие корешки и обложки. Скорее, то, что под руку и «под глаз» подвернулось?

Первыми были «Письма баламута» Клайва Льюиса, утянутые им из шкапа «философской литературы». На самой нижней его полке стоят книги небольшого, брошюрного формата. До второго ряда Даня пока не дотягивается, все его «приобретения» следующих дней тоже были с «первых» полок. Льюис не был даже толстым (про толщину Даня только на следующий день придумал, вцепившись в третий том собрания сочинений Блока), на обложке – невнятная клякса, отдалённо напоминающая чёртика, но главное – ни одной иллюстрации.

Это поразило Даню больше всего. Он сел рядом со мной на пол (я сидел в кресле у компьютера и «работал», как называется этот мой, наш, «взрослый режим») и стал тщательно пролистывать «Письма баламута», в поисках хоть какой-нибудь зацепки. Но в этом раз ему не повезло, впрочем, как и назавтра Александром Александровичем и его поздней лирикой, включающей, так же, поэмы «Возмездие» и «Двенадцать».

Вообще-то в советские собрания сочинений почти всегда вклеивается масса библиографических и архивных документов – рукописей и обложек первоизданий, но на этот раз нам с Даней не повезло, как мы не листали том с голубой обложкой. Впрочем, перед титульным листом, таки, мы увидели портрет немолодого, строгого человека с утомлённым взглядом и Данелю этого хватило. О, сказал он с удовлетворением, как человек, который долго искал и, наконец, ему повезло и он нашёл то, что искал. Из чего я понял, что сознание четырёхлетнего формалиста цепляется, в основном, не за содержание, а за внешние признаки, нарисовавшиеся у него в голове. Он что-то там такое себе напридумывал и когда реальность хоть как-то корреспондирует с задумкой, происходит сцепка. Причём, видимо, независимо от сознания, заложником непроявленности которого Даня оказывается – ведь он включает и выключает электричество автоматически, несмотря на то, что ему категорически запрещается приближаться к источникам электричества. Но фактуры бегут быстрее мысли и включают внутренний автоматик: если из стены высовывается что-то беленькое и гладенькое, даже если совсем не на много, значит, обязательно нужно нажать.



Очень щедрый на июль

Он потому и боится оставаться один, что вне других людей и прочих отвлекаловок, его пока нет. Самостояние ещё не включилось, самосознание ещё не заработало – вот из-за чего Даня так влипает в людей и в окружающие его фактуры, заполняющие пустоту. Игры и люди – всегда экстенсив заполнения времени и пространства, в книге, помимо самой книги, должны быть картинки, на которые можно реагировать и, следовательно, отвлекаться от своего собственного ничто, которое пока даже с физиологией не особенно связано.

С иллюстрациями, кстати, ему повезло чуть больше в следующей книге, вытащенной из дедушкиного шкафа с детективами и фантастикой. Правда, сначала был прокол с «Сатирическими рассказами писателей начала ХХ века» из серии «Классики и современники», где яркая обложка и, согласен, удачный логотип мирволят завышенным оформительским ожиданиям (внутри же – бумага газетная, печать – высокая), но потом роман Александра Казанцева «Мост дружбы», изданный ещё в СССР, оказался снабжён рисунками с массой подробностей, которые можно долго рассматривать.
Странно, но фотографию А.А. Блока Даня рассматривал дольше, чем заставки к частям фантастической эпопеи про тоннель, который советские люди строят из Мурманска на Аляску, через Северный полюс. Вероятно, оттого, что снимок поэта в томе был один, а рисунков, открывающих в романе А. Казанцева каждую из трёх частей плюс пролог, было, значит, четыре. И, значит, уже много. Больше трёх для Дани – много, восприятие рассеивается: ещё после сборника с рассказами Тэффи, я решил перехватить инициативу и воспользоваться моментом – подсунуть ничего не подозревающему мальцу альбомы по искусству.

Для начала отобрал что-то особенно яркое и невинное – подборки Рокотова и Билибина (русские сказки!) и два музейных путеводителя. Во-первых, по Клюни с его средневековыми реликвариями и гобеленами про даму с единорогом, во-вторых, что-то этнографически жгучее из Джакарты – с ширмами, масками, веерами и нэцке. Но ничего из этого Даню не заинтересовало. Он точно мгновенно проник под красочные обложки и увидел репродукции на каждой странице каждого разворота при минимуме текста. Этот избыток изобразительности напрочь лишал его розыскных мероприятий и квест-возможностей. Как человек воспитанный и культурный, разумеется, Данель полистал для вида «Великих художников» и «Великие музеи мира», чтобы не задеть моё чувство личного достоинства, но ведь с самого начала было же очевидно, что всё это – совершенно не его ситуация.

То ли дело «Дневник обольстителя» Кьеркегора, извлечённый из «философского шкапа» - с ним же ещё разбираться и разбираться нужно. Как и с томом дневников Кафки, в котором пока доберёшься до знаменитых рисунков с чернильными человечками, похожими на иероглифы, масса времени пройдёт и усилий, а сам момент нахождения покроет с лихвой покроет все потраченные силы радостью находки. О, эта радость нахождения нового, но заранее ожидаемого, выкликаемого из толщи книжного небытия!

Поначалу Даня, конечно, изображает процесс чтения. Листает странички своими карлсоновскими пальчиками, впиваясь в незнакомые ряды букв (примерно так же, как я в дедовский идиш) пристальным взглядом. Но очень скоро (секунды через две) ему надоедает любая видимость и поиски изображений (на их роль сгодится любая виньетка) захватывают его целиком, без каких бы то ни было отвлечений.

В романе Кьеркегора (некогда, некстати, столь сильно на меня повлиявшем) иллюстрация всего одна, «заходная», но мне, почему-то, кажется, что значения в ней, с точки зрения четырёхлетки (пять Дане исполнится лишь через два месяца) столько же, сколько во всей прочей толще печатного текста. Во всём этом изящном томике перестроечной субкультуры, когда издавали всё, что только можно. Хватались наобум за самые разные «слепые пятна» и пробелы в образовании, восполняли их хаотично, хотя, порой, и со знаком качества, выдавая маргиналии, более уже невозможные в книгоиздательском деле.

Даня уютно располагается рядом со мной, как заправский посетитель библиотеки всемирной литературы, мастерски закидывает ногу на ногу и погружается в «Дневник обольстителя» (странно, что, каждый раз, он проходит мимо томов первого посмертного собрания сочинений Пришвина – ведь из того, что стоит на нижних полках всех книжных шкафов, они самые толстенные), как будто бы ему уже сейчас, на десятилетия вперёд, известно всё про экзистенциализм и хайдеггеровскую заброшенность. По крайней мере, такое впечатление оставляют его насупленность и отрешённость, позволяющие ему на мгновение как бы выпасть из игры и действительно оказаться внутри книги.

Анатолий Якубов написал мне, что, имитируя мои собственные повседневные занятия, Даня, таким образом, вызывает меня на диалог и ищет путь ко мне. Почти так и есть, исключая то, что путь ко мне, как и любому из нас, тех, кто окружает Данеля, ему искать не нужно – несмотря на разные степени занятости, мы почти всегда повёрнуты к нему. Даже если заняты своим, что-то пишем или смотрим. Тело учитывает ребёнка на автомате – раз уж он попадает «на расстояние вытянутой руки», значит, автоматически включается зона твоей компетенции.

С другой стороны, если Данель занят своими приоритетами, он склонен никого и ничего не замечать. И это у него получается крайне естественно – тут он ещё не умеет притворяться, поверх переполняющей его занятости. В такие моменты чувствуешь себя мебелью и хрен ему навяжешься. Он подходит ко мне только когда в бытии окружающих его явлений возникает щель. Но это мне кажется, что эту брешь невозможно заткнуть книгами, так как он не умеет читать и пользоваться ими так, как нужно, а для него они – вполне активные предметы и вещества внешнего мира, прикрывающие его внутреннюю вненаходимость. У них есть своя фактура, объём, плотность и с ними можно манипулировать – книги для Дани процессуальны и способны к движению/изменению. Пока, хотя бы, и к внешнему. Но и это уже кое-что. Тем более, что весь Хайдеггер у него ещё впереди. И ранний, и, тем более, поздний.

Locations of visitors to this page
Tags: АМЗ, дни, лето
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments