paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Душевные смуты воспитанника Тёрлеса" Роберта Музиля

Воспитанники закрытого мужского интерната регулярно насилуют своего одноклассника Базини, уличённого в воровстве. Под угрозой раскрытия, Базини, и без того женственно мягкий, уступчивый, покорно отдаётся по очереди лидерам подпольного кланчика. Те, разумеется, входят во вкус, секса становится мало – куда важнее унизить Базини публичным чтением писем его матушки, исколоть всё его тело иголками, заставить есть дерьмо, напугать заряженным пистолетом.

Всё это наблюдает чувственный мальчик – воспитанник Тёрлес, который, с одной стороны, входит в кланчик насильников, но как бы на особицу, без особого энтузиазма, а, с другой, чувствует в себе необъяснимое, до поры, до времени, томление. Которое, тем не менее, разрешается после того, как однажды ночью, покорный Базини, избравший Тёрлеса заступником и спасителем, приходит и ложится голый к нему под одеяло.

Ситуация Тёрлеса двусмысленна ещё и оттого, что он легко может оказаться по ту сторону баррикад – не от того, что уже давно засматривается на парней (это в интернате считается нормальным – совсем как в Древней Греции, где подростковый гомосексуализм проходит, не оставляя следов в психике, но служит выходу недоформулированных влечений, в переходные моменты, когда физическое развитие опережает умственное и социальные навыки), но потому что и сам слишком чувствителен и внутренне уступчив всевозможным метафизическим проблемам, снедающим его разум и заставляющим пытаться читать, например, Канта.

Повесть Музиля не про юношеское насилие в духе «Повелителя мух» Голдинга и не про пробуждение чувственности в стиле «Комнаты Джованни» Болдуина. Латентная гомосексуальность, как и особенности подростковой коллективности нужны Музилю, чтобы чётче и острее выделить, подчеркнуть те метафизические омуты, в которые попадают особенно восприимчивые люди и которые невозможно выразить с помощью сюжета. Это и есть главное в книге Музиля, которую я читал, как только она вышла в «Иностранке» (перевод Соломона Апта), но всё напрочь забыл, а теперь взялся перечитывать «для работы», так как мне тоже вдруг стали интересны (для романа «Красная точка») границы и крайности юношеского восприятия.



Очень щедрый на июль

Понятно почему ничего не помню – сюжет для Музиля не главное, но только повод (особенно это хорошо видно в «Человеке без свойств») к плетению словес. К добавлению нового – когда текст можно продолжать или расширять почти бесконечно. «Человек без свойств» неслучайно остался незаконченным, а «Душевные смуты» - ближе всего мороку кафкианских лабиринтов: Кафка находит психологические и сновидческие метафоры для социальных процессов и того, как они влияют на человеческое поведение. Музиль оказывается интровертнее самого Кафки – он идёт дальше и глубже влияния социума, раскладывая на составляющие уже собственные, имманентные токи и соки одного, отдельно взятого организма, порождающего сознание как эманацию конкретной физиологии.

Понятно, что такую притчу можно развернуть в какую угодно сторону – от педагогики и воспитания до иллюстрирования декаданса и упадка ар-нувошной культуры Австро-Венгерской империи. Сам Музиль, если верить эпиграфу из Метерлинка, предлагает донести до читателя, вынести наружу, несколько сугубо внутренних ощущений, непереводимый на общедоступные языки – в том числе и литературные, иначе, камертоном, он не выбирал бы фразы про то как сужаются и блекнут красоты внутренних процессов и мысленных мыслей при попадании их вовне – в мир. Однако, такое толкование, совсем как в цитате из Метерлинка, покрывает лишь одну из многочисленных граней этого роскошного прозаического бриллианта.

На мой вкус, Музилю лучше всего получилось как бы изнутри передать особенности подросткового самоощущения – подслеповатого (из-за отсутствия опыта), но максимально упёртого – так как в полнейшей неопределённости важно держаться уже знакомых границ, сектантски несамостоятельного, зависимого. И, при этом, крайне взволнованного, постоянно взнуздываемого страхами и опасениями, зацикленного на одном и том же, томительном и томящемся. Как если тинэйджеры – какой-то совершенно особый, ломкий сорт людей, функционирующий не так, как всё остальное человечество.

Для передачи этого инобытия (человек человеку - марсианин), которое Музиль словно бы выкликает из недр своей физической памяти, впадая в медитацию (неслучайно ведь одним из важнейших мучений Базини были сеансы гипноза), он использует нелинейные, ассоциативные и 3-d’шные стыки слов, более свойственные поэзии, причём самого высокого, мандельштамовского, что ли, полёта. Оказывается, что писателю важнее бояться не обвинений в гомосексуальности, но работы с такими некондиционными тропами и словоупотреблениями, за которые любят цепляться редакторы отделов прозы и которые вымарывают любые, даже самые робкие, корректоры.

По крайней мере, у меня, каждый раз, происходят именно такие редакционные сражения – самые удачные мои топологические находки обязательно напарываются на издательские возражения. Музиль, однако, прибегает к ним не время от времени, но делает такую вот ассиметричную прозу, словно бы лишённую кожи, панциря, оставляя вторую кавычку и правую скобку открытыми. Он рассчитывает свой прозаический сопромат таким образом, чтобы создать полностью автономную конфигурацию реальности – нутрянку подводной лодки или же орбитальной станции, на которой обычные физические законы не очень-то и работают, поэтому читателю предлагается что-то другое – иной органический конструкт, получающийся лишь у самых талантливых и безошибочно точных.

Это именно что органика, но наращенная каким-то особым, более нигде не встречающимся, образом (помимо Кафки можно вспомнить так же роман Фланнери О’Коннор «Мудрая кровь»), основания которого черпаются из логики построения самого текста. Измени его хоть на гран или выдели любой его акцент чуть сильнее – и всё посыплется, а тут, пока всё перемешано без нажима, приправлено суггестией и разнонаправлено – кажется, что имеешь дело с куском действительно дымящейся реальности.

Сначала кажется, что к повышенной язопистости Музиля вынуждают эвфемизмы в описании подростковых треволнений (см. цитаты ниже), но всё это стихийное-тщательно-просчитанное мандельштамоведение касается не только эротики, но и «душевной жизни», а, главное, описаний пейзажей, обстановки и совершенно сторонних людей, попадающих на экран всего-то на какие-то доли секунды.

Locations of visitors to this page

И Тёрлес страдальчески уперся рукой в шею Базини. Но горячая близость мягкой чужой кожи преследовала его, охватывала, душила. И Базини скороговоркой зашептал:
— Да… да… пожалуйста… о, мне было бы наслажденьем тебе услужить…
Тёрлес не находил ответа. Пока Базини говорил, в эти секунды сомнения и размышления его органы чувств опять как бы затопило густо-зеленое море. Лишь быстрые слова Базини вспыхивали в нем, как сверканье серебряных рыбок.
Он все еще упирался руками в туловище Базини. Но их обволакивало как бы влажным, тяжелым теплом, их мускулы ослабели; он забыл о них… Только когда до него дошло какое-то новое из этих трепещущих слов, он очнулся, потому что почувствовал, как что-то ужасное, непостижимое, что только что — словно во сне — его руки притянули к себе Базини.
Он хотел встрепенуться, крикнуть себе: Базини обманывает тебя, он хочет только стянуть тебя вниз к себе, чтобы ты уже не мог презирать его. Но крик этот захлебнулся. Во всем просторном доме стояла мертвая тишина; во всех коридорах, казалось, неподвижно уснули темные потоки молчания.
Он хотел найти самого себя, но они, как черные сторожа, заградили все двери.
Тёрлес уже не искал слов. Чувственность, которая мало-помалу прокрадывалась в него из отдельных мгновений отчаянья, проснулась теперь в полном своем объеме. Она лежала рядом с ним голая и закрывала ему голову своим мягким черным плащом. И нашептывала ему на ухо сладостные слова смирения, и отметала своими теплыми пальцами, как пустые, все вопросы и все задачи. И шептала: в одиночестве позволено все.


Но и правда не следует думать, что Базини вызывал у Тёрлеса настоящее и — при всей мимолетности и сумбурности — истинное вожделение. В нем хоть и проснулось какое-то подобие страсти, но назвать это любовью можно было, конечно, лишь случайно, вскользь, и, как человек, Базини был не более чем заменительной и временной целью этой потребности. Ибо хотя Тёрлес и был с ним в близких отношениях, его, Тёрлеса, желание никогда не насыщалось им, а возрастало в новый, нецеленаправленный голод, выходивший за пределы Базини.
Ослепила его сперва вообще только нагота стройного отроческого тела.
Впечатление было таким же, как если бы перед ним предстали только красивые, еще далекие от всего связанного с полом формы совсем юной девушки. Потрясение. Изумление. И чистота, невольно исходившая от такого состояния, она-то и внесла в его отношение к Базини иллюзию влечения, это новое, дивно-беспокойное чувство. А все прочее имело мало общего с этим. Это остальное, входящее в вожделение, присутствовало уже давно — уже в отношениях с Боженой и еще гораздо раньше. Это была тайная, нецеленаправленная, ни к чему не относящаяся, меланхолическая чувственность созревания, подобная влажной, черной, плодородной земле весной и темным подземным водам, которым нужен только случайный повод, чтобы прорваться через свои преграды.
Явление, представшее Тёрлесу, стало таким поводом. Неожиданность, непонятность, недооцененность этого впечатления распахнула тайники, где собралось все скрытое, запретное, душное, смутное и одинокое, что было в душе Тёрлеса, и направила эти темные чувства на Базини. Ибо тут они сразу напали на что-то теплое, что дышало, благоухало, было плотью, что придавало этим туманным мечтам какие-то очертания и отдавало им часть своей красоты вместо того глумливого безобразия, которым их в одиночестве бичевала Божена. Это одним махом открыло им дверь к жизни, и все смешалось в возникшем полумраке — желания и действительность, буйные фантазии и впечатления, еще сохранявшие теплые следы жизни, ощущения, шедшие извне, и пламя, которое рвалось изнутри им навстречу и, охватив, изменяло их до неузнаваемости.

Но для самого Тёрлеса все это было уже неразличимо, соединялось в одном-единственном, неясном, нерасчлененном чувстве, которое он в первом изумлении вполне мог принять за любовь.
Вскоре, однако, он научился оценивать это правильнее. С этой поры его не отпускало какое-то беспокойство. Едва дотронувшись до какой-нибудь вещи, он тут же клал ее на место. При любом разговоре с товарищами он без причины умолкал или в рассеянности неоднократно менял тему. Случалось также, что среди речи его захлестывала волна стыда, отчего он краснел, начинал заикаться, отворачиваться…
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments