paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Мои воспоминания" Александра Бенуа, Том II (четвёртая и пятая части)

Второй том начинается и заканчивается в жанре травелога. Сразу же после болезни невесты Ати и свадьбы молодые отбыли в путешествие по Европе (Швейцария, Италия, Польша), затем, через году них родилась дочь, здоровье которой потребовало иного климата. Тем более, что княгиня Тенищева оплатила переселение семьи Бенуа в Париж. Так воспоминания длятся чредой переездов из Европы в Россию и обратно. Посредине этих перемещений воткнуты описания летних вакаций, когда клан Бенуа снимает дачу (то в Мартышкино, то в Бретани) – особенное, «пятое» время года. С одной стороны, будто бы остановка в пути и подведение промежуточных итогов, с другой – сосредоточенная творческая пауза и пространство для живописной работы.

Бенуа сетует, что очень долго не мог найти свою манеру, ещё дольше не мог добиться нужных ему стилистических эффектов, из-за чего много работал с натуры (вдруг выведет куда-то, подскажет) и самыми разными техниками, постоянно вступая в творческое соревнование с Сомовым, который, долгое время будучи принципиально одиноким человеком, почти каждое лето снимал дачу по соседству. Вот он и творил – в дополнение к кабинету, в любом его жилище, купленном или съёмном, большое пространство (комната, веранда или чердак) обязательно была просторная мастерская, идеально если окнами не на север.

После «Кровавого воскресения», напуганный размахом волнений, Бенуа собирает детей и багаж и вновь уезжает в Париж. «Мир искусства» закрылся в 1904-м, работы в Санкт-Петербурге никакой не было. Теперь семья Бенуа живёт во Франции годами, однако, дискурс «нового места» более схож не с мемуарами, но именно что «дневником путешествий», точнее, вживания в новую среду. Травелог – это всегда зрение «на новенького», лишённое привычек и привязок, замыливающих остроту взгляда.



Мемуары Бенуа

Травелоги Бенуа, повернутого на искусстве, известного арт-критика и уникального знатока, десятилетиями служившего арбитром вкуса (в этом, кстати, его главная претензия на вклад в «Мир искусства») интересны тем, как, собственно, смотрит и что видит в знаменитых туристических объектах (например, в готических соборах Страсбурга или Милана) опытный взгляд искушённого человека.

Ведь каждый раз, попадая куда-нибудь в «культовое» (в прямом смысле этого слова) место, ловишь себя на том, что, во-первых, не испытываешь необходимого, щенячьего восторга (объясняя это себе дефектами современного восприятия, захламлённого дешёвыми визуальными эффектами повышенной плотности), а, во-вторых, зачастую попросту не знаешь, на что смотреть. На что обратить максимум своего внимания. На примитивы резьбы? На сюжеты фризов? Боишься упустить самого важного, схватить лишь то, что лежит на поверхности (игра света, проникающего сквозь витражи), для того, чтобы только потом, дома уже, догнать впечатление «сопутствующей литературой», сглотнув от досады.

Штука в том, что впечатление достигает нас в момент совпадения объекта и особенного нашего к нему настроения. В натуре всё это, забитое попутными событиями (поездка – это всегда стресс непривычного), может и не совпасть, скорее всего, и не совпадёт, исполнив роль предварительного наброска в блокноте. Событие случается с сознанием, уже максимально подготовленным, понимающим на что настроиться и что ждать.

Мне особенно важно было убедиться, что особенный знаточеский луч внимания Бенуа принципиально не отличается от моего, подкованного бедекером и предварительным опытом. Во втором томе (в отличие от первого) он редко идёт дальше общих слов, включая, в основном, перечислительную интонацию, более приемлемую дискурсу про «моя жизнь в искусстве».

Подробно описанные путешествия были у Шурочки, в основном, в детстве, когда он знатоком ещё не был и все оценки располагались в диапазоне от удивления до восхищения – его «дебютный» германский вояж, не лишённый наивной прелести перманентного восхищения всем увиденным, напомнил мне детские записки Виктора Жирмунского, точно так же, с начальной поры, увлечённого немецким романтизмом и видящего Германию именно с этой, сугубо художественной, точки зрения.

В качестве гипотезы, основанной на перекличке подходов этих двух документов, могу предположить, что начало своих мемуаров Бенуа писал по записным книжкам и путевым блокнотам, только во втором томе оказавшись на территории инерционного письма: тем более, что обычно мемуары (именно так, скажем, построены воспоминания Андрея Белого), бегло пробежав по гамме принципиальных моментов из детства (мамки-няньки, учеба, инициация, выход в большой мир), переходят в зрелую пору, постепенно расширяясь в объеме, приближаясь к поре написания.

У Бенуа воспоминания имеют прямо противоположную архитектуру – максимальную плотность они несут в самом начале, когда художник структурирует ушедшую «среду обитания» и пантеон своих родственников, постепенно сужаясь и пересыхая под грузом стратегических задач.

Интересно проследить за динамикой собственного отношения к автору, о котором раньше знал только «из вторых рук», никогда особенно не сосредотачиваясь на его собственно «личности». Первые части (город, архитектура, история, метафизические тонкости) увлекают фактурой и небанальностью подхода, загребающего гораздо шире, чем, казалось бы, нужно. Затем к этой манере привыкаешь, проглатывая братьев и сестёр как живописную данность, а дальше, по мере углубления в «творческое призвание» и в «моё художество», что-то перещёлкивает и Бенуа становится обыденнее и, что ли, понятнее.

Поначалу настраиваешься на то, что уникальная плотность родовой жизни, внутри которой можно просуществовать всю жизнь, так и не выходя наружу и в «свет», сформирует какого-то совсем уже особенного человека. Бенуа, перечисляя своих кровных родственников (ни у кого из нас нет такого количества братьев и сестёр), между тем, жалуется на недостаток внимания и на разнообразие ролей (дискурсов и амплуа), сыгранных окружающими в его раннем детстве.
Он же был самым младшеньким, седьмым, самым любимым и самым свободным, то есть, имеющим возможность настраивать валентности отношений с кем угодно и как угодно. Но, буквально, у семерых нянек – дитя без пригляду: того, что любому современному человеку хватило бы с избытком, в ситуации данности (вот родился человек в густо перенаселённой квартире) работает в минус, а не как достижение.

Чтение мемуаров (тем более таких протяжённых, как у Бенуа) - едва ли не единственная возможность сосредоточиться на другом человеке, посвятить ему свои время и внимание. Достав с полки альбомы Бенуа и Сомова, монографии о "Мире искусства" и, параллельно, перелистывая другие книги, я, кажется, впервые обратил внимание и даже смог сформулировать кое-что и о искусстве Александра Бенуа тоже. Соединив прочитанное с увиденным, я понял, с каким трудом (и только головняком) ему даются любые пластические решения, любые линии и контуры - даже самые известные (классические и растиражированные) работы Бенуа имеют всегда момент ускользания и внутренней размеренности, не дающей зрачку поймать и зафиксировать "центр" (позже и более зримо этим приёмом будут жить Бриттен и Бэкон) композиционной воронки. Этот стиль несколько механистичный (зря, что ли, Шурочку увлекали в детстве заводные болванчики) и плоский, плоскостной, "гуашевый", без внутреннего простора (несмотря на снегопады и дожди в пастелях про барочные празднества и уединённые королевские прогулки).
И ещё я вдруг увидел (особенно после выставки Бакса в ГМИИ), что Бенуа - самый неубедительный художник "Мира искусства". Не "самый плохой" (таких там, вроде, просто не было), но самый неубедительный - ну, просто другие были явно сильнее, хотя и не козыряли своим знаточеством. Было в них что-то помимо таланта упорства и бесконечных горизонтов возможностей (с обилием родственников в самых разных высших сферах можно позволить заниматься себе чем угодно и на каком угодно поприще). Это не отвращение (ок, имеет право) и даже не разочарование, но "принял к сведению, положил на ум, пошёл дальше".

Возможно, последние части писались совсем уже старым, усталым человеком (про старость вспоминаешь, постоянно наталкиваясь на повторения – типа сам уже не помнит, что писал раньше), высказавшим всё то, что хотелось. Пятая часть заканчивается даже без финальной пунктуационной точки – обрыв рукописи не связан с какими-то трагическими обстоятельствами, надоело просто.

«Обрыв связи» происходит в 1909 году, так как дальше начались «Русские сезоны» в Париже и вся фактура ушла на совершенно другую книгу – её («Воспоминания о балете») в этом издании «Литературных памятников», для экономии места, дают без первых глав, чтобы не удваивать сущности – не повторять то, что уже вошло в «Мои воспоминания».

Locations of visitors to this page


Реакция на первый том: http://paslen.livejournal.com/2076630.html
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн, травелоги
Subscribe

Posts from This Journal “нонфикшн” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments